Ольга Суханова – Ловушка дьявола (страница 7)

Кружка с остатками воды стояла на прежнем месте, возле одного из догоревших кострищ. Напившись из неё, Анна вытерла губы широким и вольным жестом от локтя. Теперь можно было возвращаться. Она горестным взглядом в последний раз окинула разграбленный лагерь, и более не сдерживая слёз, раскинула в стороны руки, словно хотела обнять на прощание это высокое пронзительной синевы небо, вольную, пахнущую чабрецом степь и всех своих горемычных предков, сложивших безвинные головы на этой равнине.

Вдруг девушка почувствовала на себе взгляд. Так бывает, когда в совершенной тишине, среди мертвых предметов, присутствие человека, пусть даже не издающего ни малейшего звука, становится физически ощутимым. Анна встрепенулась, и начала в страхе озираться вокруг. До этой поры ей как-то не приходило в голову, что она может здесь кого-то встретить.

Невысокий парнишка со спутанными пыльными кудрями давно немытыми, и, наверное, никогда нечёсаными, смотрел на неё, исподлобья. Он особо даже не прятался, просто Анна, увлеченная своими мыслями, и не подумала вновь вглядываться в удручающие детали этого места. Одежда дикаря соответствовала обстановке: столь отвратительных и грязных лохмотьев аристократичная Анна не видела даже на самых опустившихся кладбищенских нищих. Непроизвольно её лицо исказила гримаса брезгливости, и цыганенок это заметил. Увидел, встрепенулся, как от хлесткого удара, и запомнил. Как впоследствии оказалось – навсегда.

Впрочем, Анна быстро справилась со своей бестактностью и в следующую же секунду постаралась улыбнуться сквозь катившиеся по щекам слезы.

Цыганёнок был примерно её возраста, только очень худой, как жердь. Он стоял, переступая босыми ногами, и смотрел на Анну в упор без отрыва, как смотрят простые люди, не обременённые светским воспитанием. В его миндалевидных глазах цвета настоящего бразильского кофе сквозил алчный первобытный интерес, смешанный с дикой, звериной болью.

– Ты из этого табора? – спросила Анна на незнакомом для себя языке, и сама опешила от такого открытия. Амулет под платьем немного нагрелся, она чувствовала слабое покалывание, будто маленькие иголочки слегка прикасались к её нежной коже.

– Да, я приехал утром, водил коней в ночное, – угрюмо ответил оборванец.

– Тебе повезло, – сказала Анна.

– Ну, это как посмотреть, – горько усмехнулся цыганёнок и перебросил из руки в руку тяжелую кирку.

Только сейчас девушка обратила внимание на эту палку с заостренным железным наконечником. Угрожающий вид перепачканного в земле острого орудия вызвал в Анне неприятный озноб. Колючий холодок пробежал по коже, и девушка сделала непроизвольный шаг назад.

Цыганенок заметил её страх, презрительно сощурился, сплюнул себе под ноги и процедил сквозь зубы:

– Я могилу копаю у берега, там земля легче.

Анна взглядом проследила за рукой парня и разглядела вблизи реки невысокий холмик из свежевырытой земли.

– Тебе помочь?

Во влажных глазах цыганенка мелькнуло изумление.

– Ты что же, пойдёшь со мной копать могилу?

– Видишь ли, это и моя родня тоже… поэтому, наверное, я должна…

По лицу парня пробежала тень какой-то догадки.

– А, так ты приехала, чтобы стать женой Лагуша! Все говорили, что отец подобрал ему красивую невесту из зажиточных…но почему ты тут одна, где твои сваты? Меня вот Янко зовут, я двоюродный брат Лагуша и могу стать твоим мужем вместо него. Зачем тебе мертвый жених?

– Не собиралась я ни за какого Лагуша. Да и вообще, мне ещё рано замуж, – покраснела Анна.

– А я вот смотрю, так в самый раз, – поцокал языком Янко, но горе не дало ему времени продолжать этот разговор, тем более что солнце поднималось все выше, и жаркий день начинал входить в свои права. Более не вдаваясь в подробности обширного цыганского родства, парень мотнул лохматой головой и, развернувшись, заспешил в сторону берега. Девушке ничего не осталось, как последовать за ним.

Анна очень скоро осознала, какое это непростое дело копать могилу для двух десятков тел. И пусть земля у берега, действительно, была рыхлой, а за основу они взяли глубокий овраг, работу удалось закончить только глубоко за полдень. Тела начинали портиться на жаре, а души усопших то и дело пытались беседовать с Анной, но девушке было явно не до того. Не привыкшая к изнурительному физическому труду, она очень быстро почувствовала усталость, потом страшную ломоту во всём теле, а дальше её держал только характер, оказавшийся способным заставить двигаться все эти ноющие мышцы и выворачиваемые болью суставы. Янко держался лучше, он был жилистым, и ему помогала душевная боль. Разрывая сердце, она сделала его тело железным, он совсем не чувствовал телесной усталости. Лишь изредка вытирал струящийся обильный пот, размазывая по лицу грязь вперемешку с сочащейся из кровавых мозолей сукровицей.

Когда солнце засобиралось на запад, наши герои бросили последние комья земли на продолговатый длинный холм и в полном изнеможении повалились на траву. Сейчас Анна выглядела ненамного лучше, чем Янко. Её платье и обувь были сильно перепачканы желтой липкой глиной, небрежно перехваченные тесьмой волосы, растрепавшись, лезли в глаза и рот, а руки покрылись ноющими ссадинами и набухшими мозолями.

– Надо бы искупаться, – предложил Янко. – Давай голышом, сначала я, потом ты, только отвернись и не смотри.

– Вот ещё, нужно мне на тебя смотреть…

Анна стала наблюдать за трудолюбивым муравьём, пытавшимся с непонятной целью затащить на высокую травину зелёную толстую гусеницу. Трудяга срывался, падал, но снова подбирал свою ношу и с невероятным упорством раз за разом забирался ненамного, но чуть выше прежнего, улучшая свой же собственный рекорд. Девушка даже не заметила, как сон сморил её усталое тело, разлив по изнеможенным мышцам приятный врачующий бальзам…

Анна проснулась оттого, что ей прямо в лицо лился поток холодной воды. В первые секунды после пробуждения она совсем ничего не поняла, так как пришлось отфыркиваться и отплевываться от залившейся в нос и рот жидкости. И только хорошенько протерев глаза, она увидела, что Янко бесцеремонно, прямо над её головой выжимает свою мокрую рубаху, а вернее лохмотья, служащие ему одеждой. Впервые девушка увидела цыганенка смеющимся. Если бы не злость, накатившая на Анну от такой невообразимой бесцеремонности, она бы, может, отметила, что улыбка у Янко даже красивая. Ровная и белозубая.

Вскочив на ноги и сильным рывком выхватив у парня мокрую одежонку, которая жалобно затрещала от ветхости, Анна принялась хлестать ею своего обидчика. Да с такой яростью, что тот, если сначала и попытался защититься, то скоро осознав бесполезность этих попыток, отскочил на безопасное расстояние и лишь ловко уклонялся от вездесущих ударов. Дождавшись, когда силы Анны иссякнут, а гнев выйдет через эту невероятную бурю, Янко подобрал отброшенную ею рубаху и злобно процедил сквозь зубы:

– Кто ты такая? У цыган женщины не бьют мужчин.

– Ты мне не муж и не господин, – парировала Анна.

– Это мы ещё посмотрим, – совсем тихо пробурчал Янко.

Искупаться Анна отошла подальше. Зашла в густой ивняк, разделась и с наслаждением погрузилась в тёплую, нежную воду Днестра. Девушка просто уцепилась рукой за толстый береговой корень и блаженно отдалась ласкающему тело течению. Усталые ноги едва касались струящихся шелковых водорослей, иногда она ощущала быстрые прикосновения мелких рыбёшек.

Через некоторое время Анна почувствовала настоящее облегчение, казалось, что прохладное течение смыло вместе с могильной грязью большую часть усталости и вернуло львиную долю утраченных сил.

После купания Анна выстирала одежду, хорошенько её отжала и вывесила на ветерок. Пятернёй расчесала длинные волосы и тоже отдала их ветру, пусть треплет и сушит. Вода нежно качала её отражение. Девушка и сама залюбовалась им. Отметила хорошо подросшую грудь, покатые плечи, красивый изгиб шеи.

Сегодня девушка сделала для себя открытие, что на неё можно смотреть не как на сверстницу и компаньонку для детских игр. Анна увидела во взгляде совсем ещё молодого парня – своего ровесника решительно другой интерес. Конечно, Янко ей ни капли не нравился, в девичьих грёзах жил образ стремительного всадника на вороном коне, лица которого она не увидела за прочной бронёй, но точно знала, что цыганёнок не имел с ним ничего общего. Более того, животный инстинкт в глазах маленького дикаря вызывал в Анне, скорее, неприязнь и даже отвращение, но непослушные мысли то и дело возвращались к этому открытию. Он думал о ней, как о взрослой женщине, и даже не пытался этого скрывать.

Девушка читала в романах, о том, что в цыганских семьях очень рано становятся взрослыми и её возраст в самый раз подходит к замужеству, но примерить на себя это правило, дикое с точки зрения морали её общества, ей не приходило в голову. Здесь же, в вольной степи, среди девственных трав, непривычно синего неба и срывающего все условности ветра ей не захотелось гнать прочь эти волнующие кровь мысли.

Она думала о тех намеренных прикосновениях, которые случались во время долгой изнурительной совместной работы, о быстрых недвусмысленных взглядах. А один раз, когда она сорвалась с края ямы и упала прямо в объятья Янко, он сжал её своими тонкими, но необычайно цепкими, почерневшими от загара руками и в зверином порыве прижал к худой груди. От возмущения и запаха многодневного пота девушка чуть не задохнулась и грубо оттолкнула его от себя…