Избегая острого взгляда Кирилла Андреевича, от которого вдруг захотелось поежиться, я огляделась по сторонам и заметила…
– Вот что это там, например?
– Где?
– На подоконнике, рядом с которым вы недавно стояли и о чем-то размышляли! – обвинительным тоном заявила я. – Утром этого здесь точно не было!
– А это… Это парик, – как-то нехотя ответил он. Так обычно отвечает дед, когда я подлавливаю его на чем-то провокационном.
Глава 7 Первая встреча
– Парик? А он-то тут зачем?
– Молодец, – похвалили меня, – Внимание фокусируешь.
– Вот говорю же – любитель дергать за веревочки… – в недоумении прошептала я. И спросила: – Какие ещё заначки у вас припрятаны?
– Не торопите события, Миледи. Всему свое время, – ответил он и заговорщицки подмигнул.
– Покажите реквизит, – просьба моя больше походила на распоряжение. Видимо, от того, что любопытство разгорелось не на шутку и терпения ждать объяснения было практически на нуле. – Пожалуйста, – всё же смягчила я тон. И нетерпеливо добавила: – Неспроста же он тут появился!
– Верно. Неспроста, – ответил мой «мучитель», не без удовольствия наблюдая за моим нетерпением.
Он неспешно выбрался из кресла и направился к подоконнику. Подхватил белокурую штуковину и в той же манере подошёл ко мне. И вдруг ловко подкинул парик в мою сторону. Я и глазом моргнуть не успела, как волосатая «посылка» пулей просвистела расстояние между нами и шлёпнулась прямо мне в руки, заставив инстинктивно вонзить пальцы в упругую шелковистость этого небольшого белокурого «коврика». Он приятно холодил ладони и вдруг показался мне отдаленно, но навязчиво знакомым. Будто когда-то я уже прикасалась к нему. И даже держала в руках. Так же цепко, как сейчас.
Перед глазами неожиданно пронеслась вспышка. Яркая, мимолетная, как комета из детства, напрягающая память настолько, что я ощутила ломоту в висках. А следом я почувствовала нечто прочное, стягивающее, словно мне на голову натянули леску. И леска эта обручем сковала голову. Ощущения эти были для меня в новинку. Никогда раньше я не чувствовала от воспоминаний столь явного физического дискомфорта. Поэтому сжала зубы и прикрыла веки, очень надеясь, что эта скованность пройдет.
Долго ждать не пришлось: невидимый обруч будто резко слетел, напряжение в висках ослабло, а перед прикрытыми глазами замельтешило нечто отдалённо знакомое. Мелкими, едва различимыми квадратиками это самое нечто принялось складываться в осмысленную, хоть пока и нечёткую картинку, очень смахивающую на голографическую. Как в испорченном телевизоре, слегка потрескивая, она то проявлялась перед моим внутренним взором, то гасла. Я придняла потяжелевшие веки, чтобы как-то помочь невидимому «мастеру» скорее устранить «неисправность». У меня получилось: кадры перестали мигать. Теперь они прорисовывались всё более чёткими контурами, будто чья-то невидимая рука выводила их на холсте остро заточенным простым карандашом. Закончив с набросками, рука эта принялась различимее прорисовывать сам «рисунок», а я завороженно наблюдала за тем, что всё ярче и насыщеннее проявлялось в пространстве перед глазами.
Теперь я вижу себя в каком-то тесном помещении. Оно чем-то напоминает чулан, в который почти не проникает света… Не проникает, потому что его загораживают чьи-то плечи. Их хозяин видится мне дядькой Черномором, о котором мы с дедушкой недавно читали. Только он —неправильный Черномор, потому что без бороды. Он – такой большой и важный. Сидит прямо передо мной и тянет ко мне руки. А я уворачиваюсь, чтобы не схватил. Пытаюсь забиться в угол. Спиной чувствую прохладную жёсткость стены и понимаю: глубже пролезть не получится. А дядькины руки… Они такие длинные! Длинные и вездесущие. Я знаю, что означает это слово. Вездесущие – это когда они – повсюду и могут сцапать меня в любой момент. Мне дедушка это объяснил, когда мы играли в догонялки. Вот и у Черномора такие же вездесущие руки, как у дедушки. Мне кажется, они дотянутся куда угодно и вытащат меня хоть из этого чулана, хоть из глубокой ямы, хоть со дна океана. Откуда угодно. Я понимаю это по взгляду хозяина этих ручищ. Он смотрит прямо мне в лицо. Смотрит внимательно и чуть насмешливо. У него такой взгляд, словно он уже всё решил. У моей Китти тоже такой бывает, когда она хочет слизать из блюдца мою сметану или залезть на дерево. Вот и Черномор уже решил, что непременно достанет меня из моей берлоги. Я смотрю в дядькино лицо и чувствую… Не страх, нет… Мне обидно. Очень. Обидно, что не смогла спрятаться так, чтобы меня не обнаружили. Папа бы сказал, что это провал. Настоящий провал его агента «Принцесски». Хорошо, что он этого не видит. Моя обида настолько огромна, что хочется громко разреветься. Но я изо всех сил сдерживаю слёзы, потому что нельзя разводить сырость. Так говорит дедушка. Я знаю, что эту самую сырость нельзя разводить даже, если больно ушибла коленку и течёт кровь.
««Никогда не разводи сырости, – часто велит мне дедушка. И добавляет: – Лучше думай, как избежать травмы и принимай решения»».
Я уже знаю, что, когда течёт кровь – это травма, но ещё не очень хорошо понимаю, что значит «принимай решения». Зато я уже крепко—накрепко запомнила: если расшибла коленку, нужно быстро остановить кровь ваткой. И помазать йодом. Но лучше – зелёнкой: она не щиплет, но долго не стирается. Поэтому Эрик посмеялся надо мной и назвал лягушкой. Эрик гадкий, он мне не нравится, поэтому не хочу о нём думать. Лучше буду смотреть на дядьку Черномора. Как он сюда вошёл?
Наблюдаю за ним и вижу, что он следит за каждым моим движением. Как Китти, когда я прячу от неё колбаску. Она всегда находит её. Папа говорит, что находит она потому, что я ещё не научилась как надо прятать вещдоки. А дедушка с ним не согласен. Он говорит, что Китти идёт по следу. Потому что у неё нос лучше моего. Я с дедушкой согласна: конечно, нос у Китти лучше, ведь у неё есть усы, а у меня усов нет.
Я устала сидеть согнувшись. Колено ноет. Ступни покалывает иголочками. Хочется встать в полный рост и размять ноги… Но я не могу – и так почти касаюсь головой потолка чулана, сидя на корточках. Как и дядька с умными глазами напротив меня.
«Вылезай!» – вдруг требует он, но не касается меня. Хотя мог бы – руки у него длиннющие! А ладони – совсем рядом. Я даже чувствую их тепло. Голос у дядьки низкий… Бархатный… Переливистый… Как будто мурчащий. Только не как у моей Китти, а как у льва, в гости к которому мы заглянули, когда недавно были с дедушкой в зоопарке.
«Не вылезу!» – грозно отвечаю я и как угорелая верчу головой.
«Прекрати! – требует он. – Слетит!»
«Кто?» – удивлённо спрашиваю я, замирая как мышка в своей норке.
«Не кто, а что. Твоя голова, – усмехаясь отвечает он. И снова требует: – Дай руку! Я помогу».
«Нет!» – сердито отвечаю я.
Теперь я сержусь на него «знатно», как говорит бабуля. Сержусь так сильно, что чувствую, как сами собой прищуриваются глаза и даже морщится нос.
«Надо же, какая грозная амазонка!» – негромко восклицает дядька. Совсем не сердито – скорее весело. И немного удивлённо.
«Я не мазонка! – возмущаюсь громко. И добавляю: – Меня зовут не так!»
«А как?» – спрашивает он, усмехаясь.
Уголки его губ чуть дёргаются и слегка ползут вверх. Как у льва, который мне «улыбнулся» в зоопарке. «Улыбнулся» перед тем, как прыгнуть к решётке, у которой я тогда стояла. Но лев не тянул ко мне лап, а дядька – тянет. Хоть и не прикасается.
«Так как тебя зовут?» – спрашивает он снова.
«Это секрет! Понял?»
«Понял», – тихо откликается он.
Вдруг его голова и плечи проникают глубже в мой чулан. Я не успеваю вовремя отстраниться, и цепкие пальцы обхватывают меня за плечи. Не больно, но довольно крепко.
«Пусти», – шиплю я и закрываю глаза. Я всегда так делаю, когда страшно. А мне теперь страшно. Страшно так, как не было за все пять лет моей жизни. Я боюсь, что дядька достанет меня из этой норки и унесёт с собой.
Мой коварный мозг, видимо, решает проявить милосердие, и «кадр» с цепким дядькой исчезает с глаз долой. Но только затем, чтобы смениться другим…
Снова вспышка и перед глазами проявляется комната.
Она похожа на кабинет. Я видела такой, когда мы с дедушкой ходили в школу, в которой я буду учиться в подготовительном классе. Столы в два ряда и большой – в центре, у доски.
В памяти в подробностях воскресает яркий солнечный день.
На мне длинное платье. Мама велела мне его надеть, потому что его подол надёжно прикрывает коленку, и я выгляжу не «раненным лазутчиком, а кроткой воспитанной девочкой – настоящей леди». Так она говорит, туго заплетая мне косу. Она всегда плетёт ее туго – так, что волосы сильно натягиваются у висков. У бабули получается не так туго, но этим утром бабули рядом нет. Мама сказала, что ночью она попала в больницу. Дедушка тоже куда-то уехал, а папа ещё не вернулся из командировки. Поэтому мы с мамой сегодня вдвоем. И это грустно.
Я вижу, как мы выходим из дома и идём. Пешком. Она куда-то ведет меня за ручку.
«Куда?» – мысленно задаюсь я вопросом и тут же слышу свой детский голос:
«Куда мы идём, мам?»
«В офис. Тебя не с кем оставить. У бабули гипертонический криз, а дедушка уехал в командировку», – терпеливо объясняет она.
«Что значит «офис», мам?»
«Место, где я работаю».
