Ольга Швецова – Демон-хранитель (страница 54)
Тишина давила, лишь это неритмичное звяканье мешало собраться с мыслями и приступить к обсуждению дел. Хлопов с каким-то отсутствующим лицом поглядывал в этот же угол, остальные… Грицких с удивлением отметил, что Лапин почему-то утратил свой, ставший привычным в последнее время, безразличный отупевший вид. Новый холодный огонек в его глазах Главному Привратнику совсем не нравился. Командир сталкеров, как сел за стол, скрестил руки, так и не сводил взгляда с президиума, будто уже сразу, с первого дня приглядывал себе место повыше. Не рано ли?
Врач смотрел немного сочувственно, наверное, выглядит пожилой Главный совсем неважно. Сообразно возрасту и здоровью, что ж поделать? Или… Почему они все так на него уставились?! Лишь только Хлопов…
Холодный пот выступил на лбу, и даже доводящее до бешенства «дзынь» уже слышалось как сквозь вату. Они знают! Рука потянулась к кобуре под старым пиджаком, нащупывая безотказную «гюрзу». Они всё знают! О несостоявшемся покушении на Серякова, о подлинной причине смерти Валерия и Оксаны! И уж тем более помощника Евгения. Поэтому нехорошее выражение лица Лапина так пугает, поэтому толстяк Хлопов всей душой желает нырнуть под стол и не иметь к этому отношения. Он один и не имеет… Все молчали до сих пор. Но еще никогда не собирались вместе вот так на закрытом заседании Совета! Закрытом ото всех, и охрана за дверями не поможет… От кобуры ладонь привычно переместилась к ноющему левому боку. Наверное, в ярких вспышках лампы им хорошо виден блестящий от пота лоб. Есть повод испугаться по-настоящему…
Почему они молчат? Заседание Совета может превратиться в заседание суда. И нет адвоката, способного отвести от Главного Привратника подозрения. Но улик нет! Колмогоров мертв! Должен был умереть… Казалось, сейчас откроется дверь и вместо еще сохранившего верность Денисова здесь все же появится тот, кто располагает бесспорными доказательствами его вины, кто готов свидетельствовать против, даже подписав этим приговор самому себе… Нет, мертвые не возвращаются из могил. И Нестеров не вернется, чтобы занять отобранное у него место.
Никто не произнес ни слова. Но почему же так хочется достать пистолет?! Тишина. Беспорядочные вспышки света. И одна мысль: они знают! Они знают всё. Впервые Грицких изменило хладнокровие, и он выхватил «гюрзу» из кобуры.
– Неужели никто не может… – грохот выстрелов, во все стороны разлетелись осколки, посыпалась с потолка штукатурка, – …раз и навсегда! Навести здесь порядок?!
Больше ничего не мешало, только почему-то Главный Привратник пришел в себя на полу, правую руку кто-то заломил за спину, придавливая еще и коленом. Фролов склонился над ним:
– Поведение неадекватное. Очевидно, нервный срыв.
– И сердечный приступ из-за этого?
– Вне всякого сомнения, Анатолий Андреевич, клиническая картина будет, как в учебнике.
Юрий Борисович приподнял голову и увидел только горькую усмешку Лапина. И еще Хлопова, который, стоя во главе стола, по-хозяйски положил руку на его собственные бумаги. Стакан воды и какие-то таблетки на ладони возле его лица…
Им всё известно. Совет не обязан ни перед кем отчитываться, и это они тоже хорошо знают. Абсолютная власть.
Алексей пришел в себя от того, что кто-то гладил по лицу. Чья-то маленькая рука.
– Дядя Лёша, это я. У тебя глаз опух, но ты все равно красивый. А это пройдет.
Он повернул голову. Правый глаз ничего не видел, закрытый отеком от сильного удара, но это действительно пройдет, девочка права. Анастасия тоже сидела рядом и улыбалась.
– Насть, я не хочу с вами. Хочу обратно.
– А тебя никто не спрашивает! Ты сейчас слишком беспомощный, и придется смириться с женским деспотизмом.
– Хорошо. А награда герою где? – Алексей с надеждой посмотрел на Анастасию.
– Дядя Лёш, ты не мамин герой, а мой!
Герой чувствовал себя неважно, и вот только женского деспотизма ему не хватало! Девочка устроилась на полу дрезины рядом с ним, обняв ручонкой за шею. Алексей не знал, что и сказать. Но стало немного теплее, от потери крови он чувствовал озноб, даже благородно отвергнутая Федей куртка не помогала. Анастасия одобрительно кивнула, подсунула под голову дочке и Алексею сверток, чтобы было удобнее. Пусть Ивушка позаботится о своем герое, он давно завоевал право на это.
– Ива… Можешь называть меня просто Лёшкой. Мне так привычнее.
«Мой Лёшка».
Позади дрезины заманчиво поблескивали рельсы, уводящие вдаль.
Эпилог
– Мать твою!
Раны и без того долгое время мучили болью, от любого слишком резкого движения сразу расходились их края, пачкая кровью повязки. Теперь же Станислав еще и безжалостно выдергивал нитки швов, будто вросшие в тело.
– Терпи. Столько уже вытерпел, подумаешь – нитки… И не дергайся. А то вместо швов я тебе персональную смирительную рубашку найду. Настя уже все пальцы стерла твои вещи от крови застирывать, не пациент, а зараза какая-то непоседливая.
– Сам ты зараза, – устало отмахнулся Алексей, снова прикусив от боли губу, когда Станислав, нащупав узелок, дернул очередной аккуратный хирургический шов на спине. – Но уж лучше ты, чем местная врачиха. Ее я точно к телу не подпущу, пока еще в сознании! Ей же сто лет, небось, а туда же…
Да, медработник станции Кузьминки была уже далеко не юной особой, и как только Алексей слегка оклемался и обрел способность шевелиться, когда спала температура, то сразу же настроился выздороветь поскорее. Лишь бы эти руки не касались его с какой-то тайной лаской и двусмысленными намерениями. Чувства одинокой женщины он вполне понимал, но разделить их точно не готов! Конечно, это мог быть и чисто материнский инстинкт, но бдительность проявить не мешало. Станислав сразу разобрался, что к чему, и не переставал подшучивать:
– Скажешь тоже, сто лет… Ей, думаю, еще и семидесяти нету. Ты что, с бабами старше себя дела не имел?
– Имел, конечно. Но не настолько же старше! Черт, Стас, ты хоть ногтем не колупай по живому! И больно, и руки небось не помыл. Вот подожди, как встану на ноги нормально, подведем воду в медпункт, а то сплошная антисанитария.
– Да уж встал давно, а с такой сестрой милосердия – так вскочил просто.
Алексей ведь даже не сразу понял, что лесные обитатели прибыли вовсе не в Калининскую конфедерацию. Когда лежал на дрезине, боль от ран немного утихла, сменившись онемением и какой-то потерей ощущения своего тела. Изредка проваливаясь в бессознательное состояние, он все же успевал замечать что-то, будто на обрывках кинопленки: пробегающий мимо шустро движущейся по рельсам дрезины лес, Ивушку, не выпускающую его руку из своей, и склонившуюся над ними взволнованную Анастасию. Даже Бабку: та не то выдохнула облегченно, увидев Алексея живым, не то, наоборот, у нее дыхание перехватило, когда заметила окрашенные свежей кровью руки Стаса и Геннадия и кое-как примотанный к телу разодранный в клочья ОЗК. Оказалось, что идти дальше он совершенно не в состоянии, а пришлось. И кроме заволакивающей глаза пелены, крепких рук Морозова и Стаса, сменявших друг друга, то и дело задевающих рваные раны и поврежденное плечо, да странно покачивающейся земли под ногами, Алексей почти ничего уже не помнил.
Позже рассказали, что за группой увязались какие-то муты, но атаку успешно отбили. Неужели были выстрелы? Или боль не только сделала полуслепым, но и оглушила? Память-то точно отшибла надежно, потому что Алексей лишь упорно шел куда-то, периодически отключаясь на ходу… Так в неопределенное «куда-то» пришел и, аккуратно уложенный на пол, вырубился на несколько суток.
А станция оказалась другой, не уже знакомой длиннющей платформой под полукруглым сводом, просторной и темноватой, с грязным поломанным сайдингом на стенах. На ней откуда-то появились колонны и кафельные плитки, серые с редкими вкраплениями красных. Латунная надпись гласила: «Рязанский проспект». «Вождь» повел людей в другую сторону, так показалось ему короче и безопаснее. Не ошибся. По пути никто не погиб и даже тяжелораненый каким-то чудом не сдох. А слухи подтвердились: юго-восточная окраина все же оказалась обитаемой. Не очень-то гостеприимной… Но Кузьминки приняли их лучше. Двое детей вызывали там почти мистическое восхищение, так что Ива и Ванька поначалу смущались и прятались. Теперь-то уже даже в лесопарк ходили под присмотром родителей. Ведь возле станции расстилался почти настоящий лес, может, это и привлекло сюда Станислава? Амалия Владимировна сначала слегла, слишком утомленная длинным переходом, но теперь уже освоилась и с интересом изучала образцы местной флоры, размышляя, как их применить в медицинских целях.
– Мать твою!
– Да всё уже, последний шов, угомонись. Нежный какой… Вот я тебе тут игрушек принес, чтоб не скучал. И от Генки привет большой.
Станислав поднял с пола тяжелый сверток, громыхнувший железом, и вытряхнул на койку. Алексей едва успел перевернуться и ноги убрать.
– Вот это класс!
Упругий рельсовый металл пришелся кузнецу по душе, и он снова взялся за дело, оборудовав себе кузницу неподалеку от гермы на Рязанском проспекте, перекрывающей доступ в открытый перегон к Выхино. Местным пришлось смириться с постоянным стуком молота, зато уж надежным холодным оружием теперь были обеспечены все ближайшие станции. Полукруглое лезвие топора Алексея сохранило форму алебарды, возможно, Геннадий даже перестал называть изобретение сталкера страхолюдиной и ублюдком, только заостренная верхняя часть теперь даже на вид стала прочнее и тяжелее. Но его рука потянулась вовсе не к старой деревянной рукояти, отполированной ладонями на долгих тренировках.