Ольга Шумяцкая – Комедия дель арте (страница 27)

— Который час?

А он не отвечает. Или вот еще:

— Как пройти в библиотеку?

Тут Чинзано окончательно теряется и, ставя ножки внутрь, начинает немедленное удаление от очага опасности. Нет, конечно, если Изабелла Львовна рядом, тогда другое дело. Чинзано смотрит вверх — на Изабеллу Львовну, Изабелла Львовна вниз — на Чинзано. Если Изабелла поощрительно улыбалась, Чинзано делал глубокий вдох и говорил что-нибудь в том смысле, что сейчас полвторого или библиотека за углом направо. Но чаще всего Изабелла Львовна совсем не улыбалась, а смотрела на Чинзано весьма сурово и брала инициативу в свои руки, к немалому его облегчению. Он не вполне был уверен, что имеет право высказывать свое мнение про полвторого или библиотеку за углом.

Чинзано жил в дисциплинарном порядке. Какой суп к обеду сварить, или в прачечную там что снести, или мусор вынести, или на рынок за картошкой — на все поступали конкретные директивы. Доходило до смешного. Едут как-то Изабелла Львовна с Чинзано в автобусе.

— На заднее сиденье — марш! — командует Изабелла Львовна.

Чинзано в уголок забивается, коленки домиком складывает и едет себе тихонько. А тут парень какой-то входит, небольшой такой, лет двенадцати. Подходит к Чинзано.

— Ты бы, дяденька, место подрастающему поколению уступил! — говорит парень.

Чинзано, конечно, вскакивает, Изабелла Львовна в крик, а что делать? Он же парню отказать не может. И Изабеллу Львовну ослушаться — лучше сразу умереть. Так и ехал дальше — наполовину сидя, наполовину стоя. Весь в слезах.

От круглосуточного глядения вверх и подтягивания на цыпочках Чинзано совсем расхворался. Невроз, понос и остеохондроз стали его постоянными спутниками. И спиртное, конечно. Пил он по-черному, чем очень досаждал Изабелле Львовне. И она ему очень досаждала своим неусыпным надзором. И решился Чинзано на отчаянный шаг. Он пошел на рынок и у старика Лепорелло купил немножко яду. Потом он пошел в стоматологическую клинику и попросил сточить ему зубы. После сточки в зубах просверлили маленькие дырочки, и Чинзано отправился домой с чувством глубокого удовлетворения. Дома он заперся в ванной, поместил в дырочки по капле яда и прикрыл сверху кусочками вчерашней газеты — чтобы не отравиться. Ночью в широкой супружеской постели разыгрывался первый акт трагедии о вреде ядохимикатов в жизни отдельных индивидуумов. Чинзано кусал Изабеллу Львовну в ноги, оставляя в икроножных мышцах смертоносную жидкость. Если бы кто-то сказал ему, что он практически сочится ядом, то несчастный наш друг только усмехнулся бы. Настолько очерствело его сердце.

Наутро Изабелла Львовна обнаружила на ногах укусы и поинтересовалась у Чинзано, не он ли развел в квартире эту гадость — клопов и тараканов. Но Чинзано только засмеялся легким смехом и ответил, что это никакие не клопы и не тараканы, а невинные самцы комаров, оставшиеся в доме с видом на дальнейшее жительство после окончания весенне-летнего сезона, без прописки, но с временной регистрацией. Изабелла Львовна совершенно удовлетворилась ответом и отправилась выгуливать свой выводок малолетних цыплят. Вечером экспансия повторилась. И повторялась еще ровно десять ночей.

Через десять ночей Изабелла Львовна, по расчетам Чинзано, должна была покинуть сей бренный мир. Но Изабелла Львовна никак не покидала, а яда становилось все меньше и меньше. Когда яда совсем не осталось, Чинзано начал замечать, что с Изабеллой Львовной происходят странные метаморфозы. Не то чтобы она планировала отбросить задние конечности. Скорее наоборот. Становилась все живее и живее. Живописью заинтересовалась. В консерваторию стала ходить. Научно-исследовательский труд задумала. С этим научно-исследовательским трудом о пользе насекомых в замкнутом пространстве жилища городского жителя начала XXI века она потом защитила диссертацию и даже съездила в Париж на Всемирную выставку, где получила золотую медаль ОСОВИАХИМа от бывшего СССР. С внешними ее данными тоже происходили катаклизмы. Она стала гораздо меньше ростом, вся как-то скукожилась, съежилась, похудела, говорила старческим надтреснутым голосом и носила очки минус десять с затемненными стеклами, чтобы лампочка в 40 ватт, подвешенная над ее письменным столом, не слепила глаза.

В смысле женских достоинств Изабелла Львовна тоже стала совершенно другим человеком. Если раньше ее корпуленция вызывала у представителей сильного пола резкую тахикардию, переходящую в инфаркт миокарда, то теперь их пульс замедлялся настолько, что почти останавливал свое движение в нежной раковине запястья. Чинзано, увидев однажды поутру, когда Изабелла Львовна совершала свой туалет, ее иссохшую грудь, перестал дышать, окоченел и даже стал отвердевать. Словом, Чинзано убил — в переносном, конечно, смысле — сразу двух зайцев. Оставил жену в живых и остановил усилием недюжинной воли ее потуги и притязания выглядеть супервумен в глазах общественности. Он даже немного гордился собой — все-таки и он тоже рисковал жизнью в этой неравной борьбе. А если бы яд просочился сквозь газету!

Что касается их супружеской жизни, то интенсивность ее вследствие предпринятых усилий несколько изменилась. Дело в том, что Изабелле Львовне физиологические излишества были уже ни к чему. Благодаря научной деятельности она стала приносить в дом неплохой доход, и это полностью ее удовлетворяло. Хозяйство полностью перешло в руки Чинзано, и он впервые в жизни почувствовал себя человеком. Да и его страсть к возлияниям больше никого не волновала и он мог предаваться ей, невзирая на разрушенное здоровье и отсутствие зубов. Ведь граппу не кусают.

Так, попивая граппу с кьянти и слушая Чинзано, мы едем во Флоренцию. Время от времени Чинзано засыпает у Мышки на плече и начинает мирно похрапывать. Тогда нам приходится наполнять его стакан и подносить ему к носу. Чинзано вздрагивает, встряхивается, чмокает, облизывает сухие губы и приходит в себя. Придя в себя, он начинает отчаянно икать, Мышка хватает носовой платок, бежит в туалет, смачивает платок холодной водой и прикладывает Чинзано ко лбу. Полежав минут пятнадцать с платком на голове, он продолжает свое повествование. Мы не все понимаем, так как дикция у Чинзано вследствие явной недостачи зубов и переизбытка спиртного еще та. Но не перебиваем. Мы боимся, что Чинзано начнет все сначала. Мы киваем и поддакиваем. Дескать, все хорошо, дорогой. Мы с тобой. Ничего не бойся. И вливаем в него очередную порцию граппы.

Дело заканчивается печально. К концу дня мы все напиваемся до свинского состояния, хватаем Чинзано под мышки, волочем в коридор и начинаем объяснять правила пионерской игры «штандор», подкидывая в воздух Мышкины вязальные клубки.

— Штандор! — кричит Мурка. — Лови клубок, дурак! Мопс, тащи мел! Надо начертить круг!

Испуганные пассажиры поспешно запирают двери своих купе. Чинзано скачет за клубками, спотыкается об угол ковра, падает и расквашивает нос. Я беру его за руки. Мурка берет его за ноги. Мышка подпирает его посередине — чтобы не провисал. В таком положении мы несем его в купе. Это уже становится доброй традицией — заносить в купе бездыханного Чинзано. В купе Мышка быстро ориентируется, вытаскивает чемодан с лекарствами и раскладывает на сиденье медикаменты. Сначала по назначению. Желудочные — к желудочным. От головной боли — к головной боли. Сердечные — к сердечным. Ну и так далее. Потом Мышка морщит лоб, трет пальцем нос и смешивает лекарства, как жуликоватый картежник карты. И начинает раскладывать заново. По алфавиту. Ну, там, анальгин, бисептол, валидол, гутталакс… Однако вскоре она начинает хмуриться снова. И снова трет свой нос. И снова смешивает лекарства. И глядит на нас жалобными пьяными глазами.

— Девочки, — говорит она душераздирающим голосом. — Как быть? Как жить дальше? На каждую букву навыпускали по куче лекарств! Вы смотрите — анальгин, аспирин, ампициллин, аскорутин и активированный уголь! Как разобраться?

— Клади по размеру! — советует Мурка.

— Или по кнсстенции, — вступаю я.

— По чему? — хором переспрашивают Мурка с Мышкой.

— Кнсстенции. Жждкое к жждкому. Тврдое к тврдму.

По-другому у меня после граппы как-то не выговаривается. Мышка радостно кивает. Она поняла. Она снова обрела смысл жизни. Она возится со своими лекарствами, пока на самом дне кучи не находит лейкопластырь.

— А это куда? — интересуется она. — Он же резиновый.

— А это — сюда! — говорим мы и тычем пальцами в нос Чинзано.

О Чинзано-то Мышка совсем позабыла! Она смотрит на его расквашенный нос, будто видит его впервые, со зверским выражением лица отрывает кусок от лейкопластыря, со всего маху не глядя лепит его на Чинзано и прихлопывает сверху ладошкой. Однако на нос не попадает. Она попадает гораздо ниже. Куда — умолчу.

Флоренция встречает нас как родных. Мы идем по перрону, слегка пританцовывая и заливаясь бессмысленным смехом. Мышка попадает ногой в лужу, и это вызывает такой приступ веселья, что к нам подходит дежурный по вокзалу и вежливо интересуется, не показать ли синьорам, где выход, и не вызвать ли такси. Синьорам не нужен выход. Синьоры не хотят такси. Синьоры хотят стоять в луже. Дежурный отходит. Все-таки в Европе очень терпимый народ. Чинзано крутится вокруг нас, подпрыгивает, стучит ножкой о ножку и кричит: «Оп-ля!» Мышка кричит ответное «Оп-ля!» и выпрыгивает из лужи. Мы продолжаем наш путь. Чинзано провожает нас до отеля. Он затаскивает в холл наши чемоданы и галантно целует нам руки. На Мышку он смотрит совершенно ошалевшими глазами.