Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 80)
— Хозяин, Кесарий врач! — воскликнул Трофим, кидаясь к его ногам и вытирая слезы радости.
— Нет, не надо на колени, — остановил его Кесарий. — Не надо. Мой добрый Трофим, я рад, что все это время ты был со мной.
— Я не хочу вас бросать, Кесарий врач!
— Ты и не бросишь. Будешь в гости захаживать, — засмеялся Кесарий. — Какую лавку ты хотел открыть? Рыбную?
— Рыбную! — со знанием дела ответил Трофим. — Здесь, в Новом Риме, это дело — самое прибыльное.
Кесарий, Каллист и молодые врачи рассмеялись.
— Ты теперь креститься должен, Трофим, — раздался назидательный голос.
— А ты, Гликерий, останешься мне помогать, — заметил Кесарий. — Ты же христианин и не идешь на ипподром.
Филагрий, с трудом сдерживая смех, уткнулся лицом в занавесь. На нежном девическом лице Посидония заиграла улыбка. Даже Фессал рассмеялся.
— Он же за «красных» всегда болеет, Кесарий, — сказал Каллист. — Даже я знаю.
— Это он пребывал в гибельном заблуждении до тех пор, пока не принял спасительное омовение в водах крещения, — ответил Кесарий. — Правда, Гликерий?
Гликерий, растерянный, переводил взгляд с Кесария на Трофима и, наконец, завопил тонким голосом:
— Это ты, Трофим, эллин злочестивый, все подстроил!
— Тихо! — отрезал Кесарий. — Ты слышал, что я сказал? За работу!
Филагрий и Посидоний переминались с ноги на ногу.
— Вы велели закрыть иатрейон, Кесарий врач? — наконец спросил хирург.
— Да, — сдерживая улыбку, ответил Кесарий. — Вы места хотите пораньше занять в амфитеатре? Ну идите… рукоплещите своим «синим».
— Все халкидонцы поддерживают «синих», — с гордостью сказал Филагрий, кладя свою ручищу на плечо младшего брата. Они быстро удалились, и с улицы скоро заслышались их веселые голоса.
декламировал Посидоний во все горло, так что слышно было в соседних домах.
— Не хотите ли и вы уйти? — спросил Кесарий, быстро, но внимательно прочитывая свои таблички.
— Перестань, Кесарий, мы тебя не бросим, — ответил Каллист. — Но я думаю, что тебе-то как раз и стоит пойти на ипподром.
— Это с чего ты взял?! — возмутился архиатр, отрывая усталый взгляд от записей.
— Потому что там будет император Юлиан. И тебе непременно надо…
— Императора Юлиана там не будет, — перебил его Кесарий. — Он ненавидит ипподромы и конские бега. И в этом мое счастье. А несчастье мое в том, что он любит жертвоприношения, на которых должен присутствовать сенат в полном составе. Я скоро его гимн Матери Богов наизусть знать буду. Хоть бы он разок в асклепейон сходил, что ли… тогда бы я лучше представлял себе, что там можно реформировать.
— Но ты же бывал в асклепейонах, Кесарий! — удивился Каллист.
— Я же там только оперировал и особенно не интересовался, как у них там все поставлено, — ответил со вздохом Кесарий. — Знаю, что там есть галерея, абатон… там священный сон происходит… во время этого сна я и оперировал, а больные думали, видимо, что это сам Асклепий или Махаон с Подалирием… ну, вот и все, пожалуй. А теперь надо реформировать асклепейоны, чтобы они стали соответствовать благородной религии Гелиоса.
Он в сердцах бросил восковые дощечки на стол.
Все трое приуныли.
— А он заставляет сенаторов жертвы приносить? — спросил Каллист сочувственно.
— Нет, пока не заставляет, — ответил Кесарий. — Ты что думаешь, я там жертвы Гелиосу приношу? Просто стою, и все. Работа такая у меня. Сенаторская.
— Я так и знал, что ты не принесешь никогда жертвы, — сказал Каллист.
— Смешной ты, Каллистион! — немного раздраженно сказал Кесарий. — Неужели ты, как мой папаша, думаешь, что для меня Христос ничего не значит по сравнению с сенаторской тогой?
— Я так не думаю, — решительно возразил Каллист.
— Кстати, ты письмо ему написал?
— Кому? — переспросил Каллист.
— Папаше моему, конечно! — вскричал Кесарий.
— Папаше? — удивился Каллист, но Фессал незаметно толкнул его ногой под столом. — Твоему родителю? Написал, конечно. Ты же подписал его сегодня утром.
— Подписал? Что-то я не помню.
— Кесарий врач, вы все подписали, и я отдал корзину с письмами Гликерию. Почта уже ушла, — ответил Фессал.
— Ушла так ушла, — сказал Кесарий. — Папаша все равно считает, что я эллином становлюсь — медленно, но верно.
— Да какой из тебя эллин! — возмутился Каллист.
— Эллин? — переспросил Кесарий, и в его синих глазах появился луч надежды. — Эллин! Ты же эллин, Каллист! И ты, Фессал! Что же вы молчите! И эти… Диоскуры, которые на ипподром ушли вприпрыжку — тоже эллины! Гликерий, беги за ними — пусть возвращаются!
— Да они ни разу в асклепейоне не были, — подал голос Фессал. — Их отец терпеть не мог асклепейонов и жрецов.
— Да? — с сомнением переспросил Кесарий. — Тогда им повезло. Гликерий, оставайся здесь. И не сиди в углу с таким кислым видом.
Раб, поддерживающий «красных», печально взглянул на жестокого хозяина и натужно улыбнулся, а после прислонился спиной к выбеленной стене.
— А мне всего-то двадцать годков, — словно про себя заговорил он. — Целый век еще вольной ждать.
— Что-что? — переспросил Кесарий. — Просишь, чтобы я продал тебя патрицию Филиппу? Хорошо, подумаю.
Гликерий побледнел и смолк.
— Итак, — произнес Кесарий. — Каллист, вспоминай все, что тебе известно об асклепейоне!
— Об асклепейоне? — задумался Каллист. — Так я тоже там не был… только один раз, когда с тобой встретился.
— А ты, Фессал? У вас же там асклепейон на Лемносе не один, ручаюсь?
— У нас не асклепейоны, Кесарий врач, — печально ответил лемноссец. — У нас гефестионы. Храмы Гефеста. Там грязью лечат.