Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 79)
— Да! — ответил Фессал, уже шевеля губами — словно складывая свое новое сочинение, которому суждено будет помчаться с почтой в Арианз Каппадокийский.
— Господин Митродор уже давно изволили прибыть! — доложил Трофим. — Он кушать изволил, я ему перекусить подал, пока он вас, барин, дожидался.
Митродор, огромный, обмотанный лиловым плащом, заключил в свои Силеновы объятия Кесария, выронившего от этого часть принесенных восковых табличек.
— Друг мой, Кесарий! — возгласил он. — Знаю я твои труды и твое сложное положение. Посему говорю тебе — радуйся!
— Это чему мне радоваться? — спросил Кесарий несколько раздраженно. — Тому, что я веду жизнь истинного философа? Этому и радуюсь непрестанно, а более всего — тому, что у меня такие благородные ученики и великодушный друг и помощник, Каллист.
— Радуйся, о Кесарий, — продолжал Митродор, словно выступая на сцене в Эсхиловой трагедии. — Ибо я напомнил императору о старинном обычае жертвоприношения Гераклу и Асклепию в предместье Нового Рима — и завтрашнее заседание сената отменено.
— Митродор! — закричал Кесарий, обнимая толстяка. — Ты воистину добрый вестник!
— А это значит, — продолжал Митродор, — что заседания не будет до третьего дня, ибо послезавтра — конские бега.
— Отлично! — воскликнул Кесарий. — Ребята! Не торопитесь, мы все успеем!
Молодые врачи, собиравшиеся уже провести всю ночь, работая стилями, заметно повеселели.
— Кроме того, я одолжу тебе Маманта — он высокообразованный секретарь, — сказал Митродор, окинув взглядом растерянного Каллиста. — Мамант, ты остаешься на сутки с Кесарием врачом и выполняешь ту работу, которую он тебе даст.
— Да, мой господин, — ответил лощеный и почти такой же толстый раб-секретарь Митродора.
— Я противник несправедливости, — произнес Митродор. — Орибасий имеет десять секретарей и может себе позволить все — и философские диспуты, и прогулки, и бани. А мой верный друг, мой брат, спасавший не раз мою жизнь от смертельных недугов, не может позволить себе даже достаточное количество сна!
— Спасибо тебе, Митродор! — с чувством произнес Кесарий.
— И я бы хотел попросить тебя меня осмотреть, — добавил толстяк. — Меня стали снова беспокоить перебои в сердце и головные боли.
…Вечером Трофим и Гликерий, поглощая остатки угощения, поданного Митродору, разговаривали.
— Не бывает девства у мужчин, Гликерий, — говорил Трофим. — Это только у болящих немочь какая-нибудь, да то ведь не девство. Ну, и у благородных обычай есть такой, в брак не вступать, по-философски жить, как Фемистий философ учит.
— Это святой апостол Павел учит, — важно сказал Гликерий, обсасывая утиную ножку.
— Ну, все равно, это для особых людей, для благородных. И то, скажу я тебе, не понимаю я всего этого. Без перины спать, мерзнуть, как пес — это киническая псовая философия такая. Все это затеи говорю я тебе, мужей благородных, которым делать нечего. Вот им от безделья мысль и пришла — от жен воздерживаться да при полном цветущем здоровье в брак не вступать. Как Фемистий философ и хозяин наш…
— Ну-у, хозяин-то… — протянул загадочно Гликерий, бросая утиную ножку в битый горшок для объедков.
— Я же говорю тебе, — закипятился Трофим, — что не бывает девства у мужчин! Ты книг не читаешь, а там ясно написано. Девство нашему брату можно хранить лишь относительно кого-то. Например, относительно возлюбленной своей… или философии, или еще какого искусства. А служанки Афродитины при этом в счет не идут. Вот, почитай «Левкиппу и Клитофонта», очень поучительно.
Гликерий хмыкнул и запил утятину неразбавленным вином.
4. О конских ристалищах и асклепейонах
— Чем больше дается времени, тем дольше делается дело! — воскликнул Кесарий, в который раз стирая что-то тупым концом стиля на своей вощеной дощечке.
— Чаще поворачивай стиль, — заметил Каллист[213].
— Нашел время шутить! — возмутился архиатр. — Если бы у нас оставалась одна ночь, как тогда, то, я уверен, мы бы прекрасно справились с работой. А теперь и к концу третьего дня не закончили — несмотря на бесценную помощь Маманта.
— Мамант, действительно, очень помог, — кивнул Каллист. — Он отлично отредактировал то, что написал Филагрий. А Филагрий помог нам тем, что все эти три дня в одиночку вел прием больных.
— Святые мученики! — снова воскликнул Кесарий. — Где же Посидоний, наконец?
Словно в ответ на его мольбу в дверном проеме вырос светлокудрый эфеб со свитком пергамена в руках.
— Вот, Кесарий врач, — проговорил он, слегка робея при виде разъяренного каппадокийца. — Все переписано начисто.
— Отлично! — почти выхватил он свиток из рук юноши. Пока архиатр проверял написанное, Посидоний и Каллист замерли, затаив дыхание.
— Хорошо… — наконец, вынес приговор сенатор. — Где твой брат?
— В иатрейоне, с утра, — отвечал Посидоний с видимым сочувствием. — Можно, я пойду, помогу ему?
— До полудня. А потом иатрейон закройте. Сегодня больше приема не будет.
— Ты все-таки решил пойти на ипподром, Кесарий? — удивленно спросил Каллист.
Кесарий открыл рот, чтобы ответить, немного так постоял и, закрыв рот, глубоко вздохнул. Потом неожиданно спокойным голосом размеренно и четко проговорил в ответ:
— Нет, Каллист, я не иду сегодня на ипподром. Я буду доделывать доклад для императора Юлиана. Ты, если хочешь, можешь идти. Ребята, вы тоже идите — а то с ума сойдете над дощечками. Вы мне очень помогли, спасибо.
— Я не собираюсь идти на ипподром, — заявил Каллист.
— Кесарий врач, — подал голос Фессал, подняв голову от стола, за которым он сидел, занятый перепиской архиатра. — Я не пойду на ипподром. Я не люблю конские бега. Так что можете на меня рассчитывать.
Посидоний и незаметно пришедший из иатрейона Филагрий, в хирургическом фартуке и с зубными щипцами в руке, стояли рядом и подозрительно молчали.
— Вы-то хоть не отказывайтесь от ипподрома! — неожиданно рассмеявшись, проговорил Кесарий.
— Нет-нет, Кесарий врач, что вы, мы не отказываемся! — заверил его хирург-геракл.
— Вот и хорошо, а то я думал, что вы захворали от непосильных трудов… — ответил Кесарий, быстро подписывая стопку писем, поданных ему Фессалом. — Когда у вас корабль в Александрию?
— Послезавтра, — ответил Посидоний и с чувством прибавил: — Мы очень благодарны вам за все, что вы для нас сделали, Кесарий иатрос!
— Учитесь там, как следует, — с деланной суровостью сказал архиатр. — А ты, Фессал, еще молод для Александрии. Может быть, через год-два.
Фессал просиял и уронил несколько писем.
— Фессал, тебе, наверное, стоит навестить родных на Лемносе? — неожиданно спросил Кесарий, будто что-то вспомнил. Фессал растерялся.
— У меня нет там родных, — проговорил он.
— Но у тебя же есть там собственность, имение. Ты должен поехать и посмотреть, как там дела.
Гликерий, смиренно потупив очи, унес корзину с письмами.
— Я хочу сделать тебе подарок за твой прилежный труд, — продолжал Кесарий. — Так что узнай, когда корабль на Лемнос, и скажи мне. Я оплачу тебе дорогу в оба конца.
— Спасибо, Кесарий иатрос, но…
— Ты не хочешь ехать? — быстро спросил Кесарий. — Но тебе надо присмотреть за имением, а то, того и гляди, кто-нибудь приберет его к рукам. Я дам тебе письмо со своей печатью. На всякий случай.
Фессал радостно кивнул.
— Значит, мы остаемся втроем — я, Каллист, Фессал. Хорошо, — размышлял вслух Кесарий. — Должны справиться. Трофим! — позвал он.
— Да, барин, — ответил верный раб.
— Закрой главный вход и, если в иатрейоне никого нет, закрой и его тоже. Я не хочу, чтобы нас беспокоили.
— Знамо дело, — с пониманием ответил Трофим. — Вон какие у вас глазоньки-то красные… оттого все, что не спите…
— Хорошо, Трофим, иди. Сегодня можешь пойти на ипподром, поддержать своих «зеленых»[214].
— Благодарствую, хозяин, — заулыбался Трофим и уже повернулся, чтобы идти, но Кесарий остановил его:
— Трофим, сколько тебе лет?
— Через два дня тридцать исполнится, — отвечал тот.
— Ну, жди подарка, — засмеялся Кесарий. — Думаю, ты ему обрадуешься[215].
Трофим растерянно огляделся по сторонам и с укоризной посмотрел на Фессала, тот, отрицая всякую свою вину, замотал головой.
— Я тебя не прогоню, не бойся, — продолжал Кесарий, улыбаясь. — Можешь сам выбрать — остаться мне помогать или лавочку открыть. Но на свадьбу непременно позови! Отец Трифены ничего против не имеет, он и сам вольноотпущенник.