Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 71)

— Дай мне неразбавленного вина глотнуть, — велел он, отбрасывая полотенце. Верный Трофим уже подносил ему кубок.

— Трофим и Лампадион принесли мне бальзам и бинты сегодня, иначе я бы не продержался до вечера. Кое-как себя перевязал, пока Юлиан и прочие не видели… Лампадион помогла… — признался Кесарий.

— Какая жестокость, — проговорил Фессал. — Он же мог догадаться, что вы ранены, Кесарий врач! Да и Орибасий… он же врач, он должен был заметить.

— Он и заметил, будь уверен. А императору вовсе не к чему было догадываться, — невесело усмехнулся Кесарий. — Он знал точно, что я ранен именно в это плечо.

— Знал… точно? — неуверенно переспросил Посидоний и побледнел почти как его учитель.

— Тогда… тогда… — он не находил слов, потом выдохнул: — Это страшный человек, друзья мои!

— Вот ты и поосторожнее с ним, — уже бодрее добавил Кесарий.

Трофим вытирал его полотенцем, а Гликерий, переодетый и уже не приплясывающий, тащил носилки.

— На носилках — в триклиний! — провозгласил Кесарий, хлопая левой рукой Посидония по плечу. — Будем пировать! А завтра мне в сенат.

Часть 2. СЫН ВЕСТАЛКИ

Иисус сказал: «Поверьте Мне: все, кто бы ни оставил и дом, и братьев, и сестер, и мать, и отца, и детей, и землю ради Меня и ради евангелия, получит сейчас, на своем веку, вопреки гонениям, во сто крат больше и домов, и братьев, и сестер, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем — вечную жизнь».

1. О киниках

Кесарий стоял в полумраке у колонны из белого мрамора. Дворец императора, при Констанции всегда ярко освещенный и полный человеческих голосов, теперь был темен и молчалив.

Стражник вынырнул из полумрака и сказал:

— Кесарь Юлиан велит Кесарию врачу войти.

Это был Архелай, начальник императорской стражи. Кесарий сделал шаг вперед, и Архелай шепнул:

— Не бойся, император в хорошем расположении духа.

Они обменялись рукопожатиями за мгновение до того, как огромные двери, украшенные изображениями орлов и дубовых венков, распахнулись. Кесарий сделал еще один шаг и оказался в залитом светом факелов и светильников зале.

…Юлиан сидел на походном троне — простом, без украшений. Кесарий поклонился, приветствуя императора. Тот поднялся, и Кесарий увидел монограмму Непобедимого Солнца, Sol Invictus, на безыскусной буковой спинке трона.

Молча Юлиан окинул вошедшего взглядом и вдруг сделал странный жест. Прежде чем Кесарий понял, что он означает, руки его схватили умело брошенный мяч — простой мяч из валяной шерсти, каким после школьных занятий играют каппадокийские дети.

— Отличный бросок, император Юлиан! — воскликнул Кесарий. — Я едва не пропустил твой мяч.

— Но ведь не пропустил же? — усмехнулся Юлиан. — Однако, согласись, Кесарий, что я стал играть значительно лучше с тех пор, как меня высмеивали Кассий и Филоксен.

— Ты обыграл и Кассия, и Филоксена, и даже императора Констанция, император Юлиан, — произнес Кесарий.

— Но я не обыграл бы тебя, Кесарий иатрос[178], — заметил Юлиан. — Ты прекрасно следишь за подачей и чувствуешь игру. Кроме того, всякому тяжело тягаться с человеком, у которого обе руки — правые. Команде, в которой такой игрок, всегда благоволит Тюхе[179].

Он жестом указал Кесарию на дифрос[180] напротив трона. Кесарий сел, по-прежнему держа в руке шерстяной мяч.

Император оперся рукой на стол, где в беспорядке лежали вощеные дощечки с записями — очевидно, черновики. На одной из дощечек Кесарий боковым зрением прочел:

«Ибо я — спутник Царя Солнца. Я сам по себе следую Гелиосу и посвящен в мистерии Митры. Сызмальства влечение к сиянию этого бога глубоко проникло в меня — я не только желал непрестанно смотреть на солнце, но и когда я выходил из дома ночью и небесный свод был чист и безоблачен, я, отбросив все земное, направляя себя к красоте небес… Стоит ли рассказывать мне, как в те дни я, прельщенный галилеянами, думал о богах? Пусть мрак той моей жизни погрузится в забвение! Пусть сказанное мною засвидетельствует, что небесный свет побудил и пробудил меня к его созерцанию! Я не презирал жребия, которым меня наградил Гелиос, — того, что я родился в роду царствующем и повелевающем землею в то время, ибо Гелиос вел меня к царству…»[181]

Юлиан поймал его взгляд. Каппадокиец посмотрел прямо в глаза императору.

— Я помню, что ты с детских лет был благороден, Кесарий из Назианза, — с губ Юлиана неожиданно сорвался смех, когда он продолжил: — Вступиться за сироту, не умевшего как следует играть в мяч, перед этими верзилами-переростками, Кассием и Филоксеном! Ты даже подрался с ними!

— Как же было поступить иначе, если они оставались глухи к убеждениям моего брата Григория? — ответил Кесарий, перекидывая мяч в ладонях.

— Итак, ты пролил кровь за императора, когда был еще отроком, — продолжил Юлиан. — Разбитый нос в этом случае приравнивается к ранам на войне с галлами.

— Мне противна несправедливость, — промолвил Кесарий. — Как говорил римский мудрец, «Священна справедливость, блюдущая чужое благо и ничего не добивающаяся, кроме одного: чтобы ею не пренебрегали. Ей нет дела до тщеславия, до молвы: она сама собой довольна. Вот в чем каждый должен убедить себя прежде всего: „Я должен быть справедлив безвозмездно!“»[182]

— Ты ведь еще не крестился, Кесарий? — вдруг спросил Юлиан.

— Пока нет, — ответил архиатр.

— А Григорий, твой брат, так искусно защищавший меня словом перед Кассией и Филоксеном, насколько я знаю, не только уже крещен, но и стал пресвитером? Теперь он уже не встанет на мою защиту, увы, мой Кесарий, — проговорил Юлиан, перебирая лохматую бороду грубыми пальцами с обкусанными ногтями.

— Брат мой Григорий слишком слаб здоровьем для службы в императорском легионе, — отвечал Кесарий.

— Вы такие разные — ты и Григорий. Он захотел остаться с отцом, а ты предпочел отцу императора, отца отечества. О, мой двоюродный брат был прекрасным отцом отечества![183] — вздохнул Юлиан, и в его словах смешались неизбывная боль и неизбывный сарказм.

Император замолчал. Молчал и Кесарий.

Наконец, Юлиан протянул руку к кубку и знаком велел каппадокийцу взять кубок, стоявший на его стороне стола.

— Гелиосу! — воскликнул он коротко, выплескивая на походный алтарь с надписью Sol Invictus[184] вино из своего кубка — простого, железного.

— Христу! — воскликнул Кесарий, выплескивая алое косское вино из своего кубка вслед за императором.

Они выпили в молчании.

— А мне что ты пожелаешь, сын Григория епископа? — спросил Юлиан, все еще держа кубок.

— Felicior Augusti, melior Traiani[185], — ответил ему Кесарий на латинском.

— Вы, христиане, — произнес Юлиан, выделяя последнее слово, — вы ведь считаете великого Траяна своим гонителем? Он в аду, не так ли?

— Мы, христиане, — Кесарий сделал паузу, — не помним зла. Как повествует история, император Траян был справедлив и благороден. Он мог остановить войско, готовое отправиться в поход, чтобы разобрать дело вдовы.

— Не делай из сына божия[186], императора Траяна, одного из ваших тайных галилеян! — воскликнул Юлиан.

— Не в моей власти делать или не делать людей христианами, — сказал Кесарий. Голос его не дрогнул.

— Тогда отчего ты не признаешь Траяна сыном божиим?

— Я не могу признать того, что противоречит моей совести, — отвечал Кесарий.

Воины, стоящие у дверей с орлами и дубовыми венками, сделали шаг в его сторону. Кесарий встал — без плаща, в одном хитоне, с золотой вышивкой по рукаву.

— Оставь, мой добрый Архелай, — вскричал император. — Садись, Кесарий Каппадокиец! Я в самом деле хочу править лучше Траяна… а буду ли я счастливее Августа, решат Гелиос и Матерь богов.

Кесарий поднял уроненный им мяч и снова сел. Хитон, мокрый от пота, прилип к его спине — Юлиан заметил это и довольно усмехнулся.

— Мой добрый Кесарий, — ласково произнес он. — Я ведь пригласил тебя сюда для того, чтобы посоветоваться с тобою. Я хочу устроить ксенодохий, по тому образу, как устраивают христиане, только, разумеется, гораздо больше и лучше — достойно императора.

— Ксенодохий? Лечебницу для нищих, странников и больных? Воистину это дело, достойное преемника Трояна и Константина! — воскликнул Кесарий.

— Константину не удалось запретить безбожное дело — злой обычай выбрасывать детей, — повел плечом Юлиан. — Я тоже займусь этим. Ведь нельзя, чтобы греки были хуже варваров — египтян, и иудеев, и, конечно, галилеян… в этом я тоже рассчитываю на твою помощь, мой Кесарий.

— Поистине славно то, что племянник великого Константина продолжит его дело, — ответил Кесарий. — Люди привыкли, что можно заводить рабов почти задаром, выращивая выброшенных детей. Кроме того, это выгодно для торговцев рабами — выращивать и продавать этих несчастных как рабов. При этом они нарушают закон о том, что нельзя лишить свободнорожденного ребенка его правового статуса и обратить в раба.

— Ты прав, Кесарий. Этот вопрос видится мне очень сложным. Хотя по закону эти дети могут потом оспорить свой статус в суде…

— О кесарь Юлиан, это все хорошо на бумаге, но в жизни… Такому рабу, захоти он вернуть себе свободу по праву рождения, никогда не хватит ни денег, ни смелости оспорить свое положение в суде.

— Но, однако, оспаривают же?[187]

— Кесарь Юлиан, ты прав — единицы, которым посчастливилось, могут оспорить, но таких детей тысячи! И, думается мне, неудача великого Константина связана с тем, одним эдиктом не всегда сразу можно решить такое дело, в которое вовлечена вся огромная империя римлян.