Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 127)

Верна хотел было согласиться, но его перебил визгливый голос:

— А, Верна, управляющий госпожи Леэны, диакониссы бывшей! Она-то бывшая, а ты все такой же… на своем месте остался! Праведный, как Соломон! При ногах царицы Савской!

Верна и Агап обернулись — но не сразу заметили говорящего, пока он не выступил из рыночной толпы.

— Возница Архедамии! Феоген! — в один голос произнесли рабы Леэны.

— Он самый! Мне Проклушка-то рассказал все про тебя и про госпожу твою! Эко вы хитро придумали — даже благородный Марий Викторин, грамматик-то римский ваш, до сих пор, поди, думает, что родного сына растил!

Верна сжал старческие кулаки. Агап, не понимающий, о чем говорит Феоген, вместе с примолкшими несушками удивленно хлопал глазами.

— А мы-то все в Никомедии гадали-гадали, отчего ты вольной так и не получил! А зачем тебе вольная, зачем уходит от госпожи-то такой? А теперь вот и сынок приехал, совсем хорошо — Верна сам барином заживет!

— Замолчи! — вскричал прерывающимся голосом Верна. Его редкие волосы поднялись как на холке у старого преданного пса.

— А что мне молчать-то? — продолжал Феоген, издеваясь. — Хозяин как узнал про это дело, так сразу и запретил Архедамии-то даже нос в ваше имение казать! Христиане, одно слово! Да за такие дела и под кесарев суд пойти можно, кесарь сейчас-то уж не христианин, слава богам бессмертным! Да, под суд, и имения-то запросто лишиться можно! Ты же от чрева матери так родился, не персами евнухом сделан! Вот пойди разбери, что у тебя там есть, а чего нет!

Вокруг них собиралась толпа, кто-то толкнул старика в спину, кто-то попытался перевернуть корзину с несушками, но, встретив кулак Агапа, исчез в недрах толпы со сдавленным воплем.

Верна и Агап стояли молча, прижавшись плечами друг ко другу. Вернее, старый раб прижался к локтю гиганта Агапа.

— А Финарета-то — чья дочка? Не Леэны ли тож? От братца ее сводного, Протолеона? Протолеон же у сестрицы дома в расслаблении несколько лет лежал, да, видно, не совсем расслабило-то его…

Прежде чем Верна кинулся к вознице, схватив предварительно кочан капусты с прилавка, Севастиан, оставив свой глиняный товар на прилавке, влепил Феогену крепкую затрещину. Тот пошатнулся, но устояв на ногах, повернулся и бросился на бывшего чтеца. Началась драка, собравшая еще больше народа, чем вокруг слуг Леэны.

— Бей его, бей! — кричали люди, оставляя Верну и Агапа с несушками и устремляясь к Феогену и Севастиану. — Бей его! — кричали и уличные мальчишки, и подмастерья, и торговцы — не зная толком, кого они поддерживают, возницу или горшечника, но радуясь неожиданному развлечению.

— Севастиан-то, оказывается, драчун еще тот, Парамону-демонознатцу нос расквасил — вот Гераклеон его из чтецов и выгнал, — доверительно сообщил Агапу его хороший знакомый, продавец капусты, послав точным ударом один из кочанов, целясь в спину Феогена. — Эх, жаль, не в того попал, — вздохнул он с подкупающей искренностью.

Севастиан, держа в борцовских объятиях Феогена, рухнул с прилавка в корзины с луком и чесноком.

— Агап! — тонко, по-стариковски, закричал Верна. — Что ты стоишь, как жена Лотова? Разнимай их! Убьют мальчонку, покалечат!

Агап неторопливо поставил корзину с несушками под прилавок знакомого огородника и начал уверенно и легко пробираться через толпу.

Тем временем драка переместилась уже на территорию лавки горшечника, и возница, ловко уложив юношу подножкой, начал целеустремленно колотить горшки — один за другим, пользуясь для этого палкой, на которой раньше на продажу висели отборные пучки лука и пряностей.

— Теперь до зимы будешь эти горшки Филумену отрабатывать, горшок ты сам ночной! — кричал Феоген, колотя по летящим во все стороны черепкам.

Севастиан, хромая, пытался прорваться к вознице — но его с хохотом держали продавец пряностей и продавец огурцов. Появился и Филумен — правда, из-за толпы он не мог пробраться к истребляемому добру и только кричал:

— Эй, Севастиан, ублюдок ты эдакий! Я тебя прибью, неблагодарное отродье христианское! Приютил я тебя, христианская твоя рожа, а ты, вместо того, чтоб мои горшки охранять, драку устроил! Не зря тебя Гераклеон за драку выгнал! Иди в гладиаторы, коли драться любишь, аль в борцы цирковые! Но прежде ты у меня в суд пойдешь! Вместе с братцами в рудники отправлю!

Севастиан, не слушая хозяина, уже вырвался из рук торговцев и вцепился в возницу, с криком:

— Как ты смеешь оскорблять Леэну-диакониссу?

Тут к ним подоспел Агап и легко разнял дерущихся, отшвырнув Феогена подальше от горшков.

— Пошли, — коротко сказал он Севастиану, вытирающему кровь из разбитого носа.

— А горшки? Горшки? — заверещал Филумен.

— Вот тебе за горшки, — вложил в мокрую ладонь Филумена золотую монету Верна и похлопал его по спине. — И отбери нам из оставшихся десяток-другой прочных. Мы покупаем.

Филумен затих и засуетился.

— Севастиан, помоги-ка мне, сынок… что ж ты в драку-то полез, этот Феоген — известный задира, — ласково заговорил вдруг Филумен. — Ты не переживай — наделаем еще горшков-то, я когда у батюшки твоего в лавке гончарной служил, так он никогда меня не бранил, коли горшок случалось разбить… святой человек был!

— Святой, святой, подкидыша диакониссиного вырастил! — крикнул Феоген с безопасного расстояния.

— Севастиан с нами пойдет, — твердо сказал Верна.

Филумен закивал, кривя рот в понимающей, гадкой усмешке.

— Ксен, у тебя еще осталась та лепешка?

— Нет, Севастион, мы еще вчера разделили ее по-братски и съели, забыл, что ли?

— Ксен!!! — отчаянным шепотом продолжил сидящий на грязном полу рядом с Поликсением темноволосый Севастион.

— Тихо, отец проснется, — светловолосый мальчишка быстро зажал ладонью рот брату и кивнул в сторону.

У стены, на ложе из старой вонючей соломы возлежал отец семейства. Рядом с ним валялся опустошенный кувшин с отбитым горлышком.

— Скорее бы Севастиан пришел! — снова заныл Севастион.

— Он допоздна работать сегодня будет, нескоро придет, — ответил Ксен со знанием дела. — Он на рынке горшки Филумена продает, потом будет непроданный товар в лавку уносить, в лавке прибираться… а может, и еще какую работу ему хозяин даст.

— Это несправедливо! — воскликнул Севастион. — Наш с Севастианом отец этого Филумена от голодной смерти спас… в лавку взял… это наша горшечная лавка раньше была… а он…

Ксен вздохнул и посмотрел на шевелящуюся гору под тряпьем.

— Пропил все этот отчим, твой папаша! — злобно прошипел Севастион.

Светловолосый Поликсений ничего не ответил, встал и отошел в противоположный угол, отвернулся к стене.

— Ксе-ен! Ксе-ен! — жалобно стал звать его брат.

— Чего тебе? — не сразу отозвался он.

— Представляешь, Ксен, а торговка, тетка Агриколая, и ее соседка, тетка Евтропия, сказали, что Севастиан — тоже сын Леэны. Как Александр. Она Александра в Рим подкинула, грамматику Марию Викторину, а Севастиана — нашим папе с мамой.

— Глупости! — с чувством возразил белокурый мальчик. — Тоже мне! Слушаешь глупых торговок, толстую Агриколаю и кривую Евтропию.

— Нет, не глупости! Так все на рынке говорят, не только Агриколая с Евтропией!

— Ну, рынок у нас в Никомедии — прямо как суд кесарский, — с умным видом сказал Ксен.

— Я вот думаю, отчего она Александра признала, а Севастиана — нет, — вздохнул черноволосый мальчик, и прозрачные крупные слезы покатились по его бледным, исцарапанным щекам.

Ксен молчал.

— Может, я тоже — ее сын! — продолжил он, вытирая слезы. На его бледных щеках появились серые разводы. — Она нас с Севастианом просто маме отдала на воспитание.

— Глупости, — отрезал Ксен, сам готовый разреветься. — Нас с тобой у мамы одна и та же повитуха, Липоиппа, принимала. Она-то знала, что мы — е-ди-но-у-троб-ные братья.

— Померла она уже. Кто проверит? — всхлипнул Севастион.

— Точно я тебе говорю. Я сам слышал, как она маме говорила — «они единоутробные, все равно, что родные, неважно, что отцы разные».

— Да? — переспросил вдруг повеселевший Севастион. — Это хорошо. А то я уже было подумал, что у нас и отцы разные, и матери… и вообще мы чужие.

— Нет, Севастион, мы не чужие, — твердо сказал его младший брат и, подойдя, обнял его и вытер его слезы.

Они посидели молча, потом Севастион снова заплакал:

— Он Мохнача убил!

— Знаю… молчи, а то проснется, — прошептал сдавленно Ксен.

— Я любил Мохнача… — продолжал всхлипывать Севастион. — И ты любил… и Севастиан… А он его — за ноги — и об стенку головой!

— Он так Ксену убил, — тихо сказал Поликсений. — Помнишь? Она все плакала ночью, у нее животик болел, потому что у мамы молока почти не было. И Ксена была голодная и плакала… А он схватил Ксену за ножки и ударил… головой … об стену… как Мохнача…

Белокурый мальчик спрятал лицо в грязные ладони, его плечи затряслись.

— Мне Мохнача жалко… — прерывисто заговорил Севастион.