Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 126)

— А, задело! — торжественно возгласил бородач. — Знамо дело, действует! Вот еще и ладан у меня есть, на мощах мучеников в Египте освященный!

Он вывалил на разогретые угли куски смолы серого и коричневого цвета, от которых немедленно стал подниматься едкий и удушливый дым.

— Этого-то демоны Афродитины более всего не любят! — восклицал бородач в грязном хитоне. — Ладан мучеников самый сильный апотропей для них, ведь он по-особому девственницами в Египте сварен…

Но как именно египетские девственницы варили этот чудесный ладан-апотропей, Кесарию уже не дано было узнать. Он закашлялся и, задыхаясь, привстал, желая как можно скорее выйти, но не смог сделать и двух шагов. С высоты своего роста каппадокиец рухнул на каменный пол притвора базилики.

— Выходят! Выходят демоны! — радостно кричал бородач, приплясывая. — Слава мученикам!

Неизвестно, как долго он плясал бы над поверженным Кесарием, если бы в базилику не вбежал Севастиан.

— Он же в обмороке! Он болен! Ему плохо! Надо вынести его на воздух! — воскликнул в волнении молодой чтец.

Бородач грубо оттолкнул его:

— Не мешай, раз не понимаешь вещей духовных!

— Это же Ке… Александр врач, сын Леэны! — закричал юноша, пытаясь тащить Кесария к выходу.

— Так это Александр, незаконнорожденный сын девицы мнимой, диакониссы небывшей, а только по имени таковой, ни холодной, ни горячей, от уст божественных изблеванной! — с удивленной радостью завопил бородач и тут же получил затрещину от Севастиана. Между изгоняющим демонов бородачом и молодым чтецом завязалась потасовка. Подоспевший Фотин начал их разнимать, но его тоже сбили с ног.

Между тем Лампадион, заглянувшая на шум, сразу поняла, в чем дело, и, кашляя от все еще дымящегося ладана, схватила Кесария за плечи и потащила его прочь из притвора, наружу, где уже взошедшее солнце золотило кроны деревьев.

…Она уложила его на зеленой траве и склонилась над ним. Он медленно открыл глаза и, увидев над собой девушку с пепельными волосами и печальными огромными близорукими глазами, проговорил:

— Макрина…

Вокруг них начал собираться народ.

— Ты, как всегда, снова назвал меня ее именем, — печально улыбнувшись, сказала по-латински девушка и быстро добавила: — Не бойся, я не выдам тебя.

— Лампадион! Спасибо тебе… — заговорил Кесарий на латинском языке.

— Я так рада, что увидела тебя снова, прежде чем уеду… в Александрию… — продолжала она, поднося к его губам чашку с водой, поданной ей Севастианом, из носа которого текла темная струйка крови.

— Александрию? — ответил он, сглатывая.

— Оттуда все началось, и там все и закончится, — сказала веско Лампадион. — Такова воля матери Исиды.

— Нет, не закончится, Лампадион, я… я опять спасу тебя! — вскрикнул он, делая глоток и снова закашлялся, будучи не в силах произнести ни слова. Она усадила его, хлопая по спине, чтобы кашель поскорее прошел.

— Развратники! — крикнул кто-то в растущей толпе. — Развратник приехал к нам из Рима своего языческого, нечестивого! Больной-то больной, а уже по именам всех девок из лупанария знает!

— Да что у него за болезнь?! Не от Афродиты ли?

— Парамон говорил, что он недавно песни Афродитины в притворе пел, а как тот стал псалмы читать да ладан воскурил, у этого Александра сразу корчи сделались.

Толпа стремительно росла и сдвигалась в плотное гудящее, как осиный рой, кольцо вокруг Кесария и Лампадион. Девушка, раскинув руки, заслоняла Кесария, уронившего голову ей на грудь, но ее уже оттаскивали прочь.

— Прекратите! — раздался зычный голос.

Все затихли. Это был пресвитер Гераклеон. Позади него стояли Леэна и Финарета, первая — со строгим и печальным лицом, вторая — с лицом растерянным и испуганным.

— Это и есть твой сын, Леэна? — указал он на Кесария, которого обнимала девушка в мужской тоге, озиравшая расступившуюся толпу взглядом раненой львицы.

— Да, — кратко ответила спартанка.

— Вон … вон отсюуууууда!!! — фальцетом закричал Гераклеон, развернулся и почти бегом кинулся в базилику.

Толпа странно, почти мгновенно, рассеялась.

Кто-то, уходя, плюнул на Леэну, кто-то — на Лампадион. Финарета сжала кулаки и плюнула в ответ, попав в бороду Парамону.

— Перестань, — усталым голосом велела Леэна.

Севастиан и Агап тем временем помогли Кесарию подняться и повели его к повозке.

— Спасибо тебе, Лампадион, — сказала Леэна, обнимая Лампадион и целуя ее. — Я благодарна тебе, что ты вытащила моего сына из этого угара…

— Да что вы, добрая госпожа, мне же не впервой, пьяных в Александрии часто приходилось таскать, когда я с Андреем работала, — улыбнулась она и покраснела, поняв, что сказала что-то не то. — Ой, простите, я хотела сказать, что мне было вовсе не тяжело.

Она склонилась к уху спартанки и произнесла:

— Скажите Кес… Александру, пусть он не беспокоится обо мне. На меня пал жребий Исиды, я еду в паломничество в Александрию… Мой новый хозяин бесится, но против Исиды он ничего сделать не может. Я рада, что смогу умереть в Александрии.

Она прерывисто вздохнула.

— Мы там с ним встретились… Это долгая история…

— Я понимаю, — ответила Леэна.

— Я у Филогора недолго жила, — сбивчиво и торопливо заговорила Лампадион, сжимая в руках край столы диакониссы. — Он сначала жаждал меня, а потом возненавидел, разозлился на меня, в лупанарий отправил, чтобы выручка была. Но мать Исида меня не оставила. Ия из асклепейона узнала про меня, она слово Кесарию давала, она для него все сделает, если он попросит… они со жрицами храма Исиды подруги… на меня жребий указал, чтобы мне ехать. Она это подстроила. И я теперь в Александрию еду, и Филогор ничего сделать не может! Но будь моя воля, я бы к Фекле в ее общину убежала. Но не убежишь, там строгий присмотр на корабле… Она меня давно звала, и письмо у меня от нее есть… Все спрашивает, не было ли у меня детей от Кесария, и чтобы я не выбрасывала, она воспитает. У нее детей не может быть… у нее синкопы… она диаконисса… ну она скоро будет, она еще молодая… покрывало носит… я с ней говорила… Митродор к ней свататься приезжал…. Дурачок…

Она закашлялалась. Леэна с нежностью смотрела на нее.

— Пусть он не корит себя за то, что не смог меня освободить, — снова сказала Лампадион. — Главное, что он остался в живых. Скажите ему, что я в Александрии, что у меня все хорошо, что я при храме Исиды. Пусть он не печалится.

— Спасибо тебе, дитя мое, — еще раз серьезно повторила Леэна, поцеловала ее, дала ей корзину с лепешками и кувшин с вином и, снова поцеловав и обняв, наконец села в повозку. Агап тронул своих удивленных неожиданно быстро сменяющимися распряганием и запряганием лошадей, и повозка покатилась по дороге, прочь от базилики. Леэна, обернувшись, помахала Лампадион рукой, а та стала махать ей в ответ и стала похожа в своей старой мужской тоге на птицу с одним крылом.

— Прощай, Лампадион, — проговорил Кесарий и, не в силах побороть усталость, уронил голову на плечо Леэны.

— Прощай! — зазвенело где-то вдали.

После этого он задремал и не слышал, как плакала и высмаркивалась в покрывало Финарета. Леэна обнимала обоих и ничего не говорила до самого имения. Агап то и дело вздыхал, а лошади поддерживали его негромким ржанием. Пегас, припряженный сбоку, недовольно косился на молодую хозяйку.

— Посмотрите, а Каллист врач никуда не ушел! — воскликнула Финарета, вытирая зареванное лицо и улыбаясь.

Каллист медленно приблизился к остановившейся повозке.

— Поздравляю, — похоронным голосом произнес он.

— Спасибо, друг, — сдержанно ответил Кесарий.

— Можно, я тебе руку пожму… или теперь уже нельзя? — осторожно спросил вифинец, протягивая руку, перевязанную лентой Архедамии.

— Можно, — стараясь казаться спокойным, ответил Кесарий.

— А… обнять? — уже смелее спросил несчастный Каллист и добавил: — Я слышал, что христиане не приветствуют эллинов.

— И пожать, и обнять, и поцеловать! — закричал Кесарий, сам что есть силы обнимая Каллиста и кашляя. — Это ты наколдовал, теург? Признавайся?

— Что, что наколдовал? — растерялся вифинец.

— Чтобы меня не крестили! — воскликнул Кесарий.

— Не крестили?! Тебя не крестили?! Правда?! — задыхаясь от счастья, вымолвил Каллист и не смог сдержать слез.

21. О сыновьях и братьях

Верна в сопровождении Агапа деловито вышагивал по никомедийскому рынку.

— Не забыть бы купить новых горшков, Анфуса просила, — напомнил управляющему раб-геркулес, в руках которого была большая корзина с курицами-несушками. Птицы квохтали и настороженно выглядывали из-за желтых прутьев, мигая круглыми красными глазами.

— Вон горшки-то, — продолжил Агап и удивленно воскликнул: — Ох, а что Севастиан-то, подмастерьем горшечника заделался?

— Он же у Гераклеона чтецом был при церкви, — недоверчиво сказал Верна, вглядываясь в юного продавца глиняных горшков. — А родители его, это правда, горшечную мастерскую до смерти батюшки его держали… потом уж мать овдовевшую замуж добрая родня выдала за этого… пьяницу…

— Ты еще про потоп и Ноя вспомни, Верна! — ответил Агап. — Говорю тебя — это наш Севастианушка.