Ольга Шульчева-Джарман – Сын весталки (страница 117)

— Завтра же начнете. На Верне. У него поясница болит, Финарета сказала… Она тоже массажу научиться хочет, да! — сообщил страдалец, на мгновение отрывая лицо от подушки.

— Леэна ее к тебе и на метание камня не подпустит, не мечтай! — заметил Каллист. — Агап, где мед разогретый?

— И к тебе тоже, — ответил Кесарий. — Зачем мед?

— Катаплазму сейчас сделаю, и будешь лежать. Мед хорошо твою черную желчь разгонит.

— При чем тут черная желчь… Но от меда онки должны расшевелиться.

— Расшевелим. Агап, помоги-ка!

Каллист умело и ловко завернул его в простынь, потом в одеяло.

— Я учился у Феодега иатролипта, — рассказывал он, — так он говорил, что правильная катаплазма после массажа — это самое главное.

— А как ты этот мед смывать с меня будешь? — с подозрением спросил Кесарий. — Или до утра мне липким быть?

— Конечно, не до утра. Это вредно. Опять ванну примешь.

Кесарий, замотанный в простынь, одеяло и полотенце, напоминал большую куколку. Агап уложил его поудобнее и с видом человека, выполнившего свой долг, вынул пробку из ванны.

— Давно бы мог это сделать, — проворчал Каллист. — Пойди, поставь свежей воды согреться.

— А ты куда? — спросил Кесарий, ворочаясь в своих пеленах.

— Сейчас вернусь. Забыл отвар для второй ванны.

…Когда он пришел, Кесарий, насколько это было возможно в его положении, сидел в обнимку с Агапом.

— Агапушка, родной, — говорил он. — Спасибо тебе, благодетель!

— Да вы что, барин, — говорил смущенный Агап. — Я их убил, да и все тут. Жалко, конечно, Божию тварь, но вас-то жальче.

Каллист заметил, что лицо Агапа странно изменилось — один глаз заплыл, а противоположная щека распухла и покраснела.

— А, явился! — закричал Кесарий. — Тиран и мучитель!

— Что с тобой? — остолбенел Каллист.

Агап и Кесарий были очень похожи — только у них, как у Диоскуров, заплыли противоположные глаза и распухли разные щеки. Агап прикладывал к глазу хозяина самодельную примочку.

— «Что со мной!» — передразнил вифинца больной. — Дверь надо закрывать, когда уходишь. Оставил на растерзание зверям меня, связанного и намазанного медом.

— Шмель-то в этом месяце злой, — понимающе закивал Агап.

— Вольную тебе дам, Агапушка, спаситель ты мой! — продолжил Кесарий.

— Ишь ты, — заметил Каллист, быстро готовя новую примочку из масла арники. — Как ты здесь прижился! Уже матушкиных рабов на свободу отпускаешь.

Кесарий на это захохотал, а вслед за ним рассмеялся и вифинец.

17. О петухах и финиках

Прошло несколько дней.

В обеденное время Кесарий, полулежа на подушках в экусе, послушно ел похлебку, принесенную Агапом. Потом, когда раб ушел, он, отвернувшись к стене, залился слезами.

— Кесарий! Александр! — испугался Каллист. — Что с тобой? Тебе плохо?

— Нет, не плохо… вовсе не плохо… Ты знаешь, каждое утро к нам на окно прилетал петух… такой большой, разноцветный… я бросал ему крошки хлеба, он клевал, а потом расправлял крылья и пел… ты спал, не слышал…

— Я слышал, какой-то петух с утра горланит, но не думал, что ты его к нам в экус пригласил выступить.

— Такой красивый… — продолжал Кесарий, вытирая текущие по щекам слезы. — Прямо как феникс египетский… А сегодня не прилетел… это из него суп…

Кесарий закрылся с головой одеялом — его тело сотрясали рыдания.

Каллист растерялся.

— Ты что, Кесарий! Подумаешь, петух!

— Да, ты прав… — обреченно прошептал Кесарий.

— Вот, выпей воды и успокойся.

— Не хочу я, — резко ответил тот. — Задерни полог и уйди.

Каллист не посмел ослушаться и сел с книгой в углу экуса. Он пытался читать, но буквы не составлялись в слова.

Раздались быстрые шаги, и в экус влетела Финарета.

— Александр! Каллист! Каллист, зачем ты задернул полог? Такой хороший день! Александр! Смотри!

Агап, спешивший за ней, отдернул полог, и Финарета вытащила из-под своего покрывала огромного золотисто-алого петуха, который отчаянно крутил головой с налитым гребнем и беспомощно раскрывал клюв.

Кесарий протянул к нему обе руки. На его лице теперь блестели слезы счастья.

— Это Асклепиад, — торжественно сказала Финарета, представляя петуха врачам. — А суп был вообще из зайца, — добавила она шепотом. — Фотин сегодня морской рыбы принесет, морская — самая лучшая, бабушка так говорит.

Кесарий обнял петуха, прижимаясь щекой к его перьям. Тот оторопело смотрел на него.

— Я слышала весь ваш разговор… Какой ты, оказывается, жестокий, Каллист! Как так можно! «Ну съели и съели!» — передразнила она вифинца.

— Что ты делаешь здесь, Финарета? — раздался строгий голос Леэны. — Тебе ясно было сказано — ты заходишь в экус только со мной… А этого петуха ты зачем принесла Александру? Александр, дитя мое, зачем тебе петух? Святые мученики!

— Не ругайте Финарету, матушка, — попросил Кесарий сквозь слезы. — Это я попросил ее принести мне петуха…

Леэна посмотрела на него, на Финарету, на Каллиста и махнула рукой.

Петух, почувствовав общую заминку, вырвался из объятий Кесария, перелетел, как подранок, на плечо Каллиста и, оставив на его хитоне крупный след, кубарем вылетел в окно.

Кесарий и Финарета весело смеялись, даже Леэна слегка улыбалась. Каллист был разъярен, но молчал.

— Отдай хитон Анфусе, Феоктист, — сказала Леэна, после чего раздался взрыв хохота.

— Выйди вон, Финарета! — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, добавила спартанка и вышла вслед за племянницей сама.

Кесарий обратился к вифинцу:

— Прости меня, Каллист, друг мой!

— У тебя есть новый друг теперь. Асклепиад, — сдержанно ответил Каллист, отворачиваясь и делая вид, что читает.

— Ну, не сердись же!

— Он нагадил на меня.

— Я приношу тебе извинения за него. Прости же этого бедного петуха, вспомни, что он тоже асклепиад, как и ты!

— Что-что? — переспросил Каллист.

— Ты же махаонид, потомок Асклепия.

— А, точно, — кивнул Каллист, не оборачиваясь.

— Ты на корабле подробно рассказывал об этом Финарете. Это последнее, что я запомнил, прежде чем погрузиться в свое лихорадочное забытье.

Каллист обернулся, и Кесарий увидел, что его друг смеется.