Ольга Шишкина – 2050 (страница 2)

Мы ехали и ехали, и в какой-то момент мне захотелось подышать свежим воздухом. Я приоткрыла окно, и морозный северный владивостокский ветер сразу коснулся пряди моих волос, выбил её из-под вязаной повязки и холодными пальцами прошёлся по лицу. Я закрыла глаза. Ветер пах морем, дорогой и чем-то совершенно знакомым, хотя я не могла понять чем именно. Наверное, городом. Наверное, воспоминаниями. Паша вёл машину молча, иногда поглядывая на дорогу, иногда на меня. Я чувствовала, как холодный воздух пробирается в салон, и почему-то не хотела закрывать окно. Мне хотелось запомнить этот момент целиком. Не фотографировать. Не записывать. Просто оставить его где-то внутри себя. На радио заиграла музыка. Сначала я не обратила внимания. Потом услышала первые знакомые аккорды и замерла. Это была моя песня. Та самая, которую я написала примерно полтора года назад. Песня про Сахалин. Я сначала даже не поверила. Повернула голову к Паше. — Ты серьёзно? — спросила я. Он улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. — А что? — Это же моя песня. — Я знаю. Я снова повернулась к окну. Музыка становилась громче. И вдруг всё вокруг как будто немного изменилось. Владивосток за окном, серое небо, холодный ветер, дорога, редкие машины, море где-то совсем рядом. Всё это вдруг соединилось в одну картинку. Я почувствовала мурашки по ногам. Не знаю, почему именно по ногам. Наверное, потому что в тот момент я была слишком счастлива, чтобы понимать, где именно в теле живёт это чувство. В руке у меня был тёплый кофе. Я сделала глоток и закрыла глаза. В песне я пела о Сахалине. О том, как он зовёт. О расстоянии. О дороге. О месте, которое может существовать внутри человека даже тогда, когда он находится за тысячи километров от него. И сейчас, когда эта песня звучала во Владивостоке, она вдруг стала какой-то другой. Я сама уже не была уверена, о каком именно месте когда-то её написала. Может быть, о Сахалине. Может быть, о себе. Может быть, о человеке, который должен был однажды услышать её именно в этой машине. Я тихо начала подпевать. Сначала почти шёпотом. Потом громче. Паша посмотрел на меня и тоже начал подпевать. Я рассмеялась. — Ты знаешь слова? — Конечно. — Ты же никогда не слушал её. — Я слушал. — Когда? — Когда ты не знала. — Очень по-пашински. Он пожал плечами. За окном мелькали бескрайние просторы Владивостока. Дорога уходила вперёд, серое небо нависало над городом, где-то между домами блестела вода. Мы пели вместе, иногда попадая в ноты, иногда совершенно не попадая, но это уже не имело никакого значения. Я держала в руке кофе, другой рукой придерживала волосы, которые ветер постоянно пытался вытащить из-под повязки. И мне было хорошо. Очень хорошо. Я пела: «Сахалин меня зовёт». Паша подхватывал. Потом мы дошли до припева. «Зовёт меня белая птица сквозь облака, небо синее искрится издалека». Я пела и смотрела в окно. Где-то далеко действительно было синее небо. Я его не видела, но знала, что оно там есть. Мы закончили припев одновременно. И так же одновременно замолчали. Несколько секунд в машине было тихо. Потом мы оба засмеялись. Просто потому, что это было слишком красиво и слишком нелепо одновременно. — Всё, — сказал Паша. — Что всё? — Теперь ты официально вернулась. — Куда? — Во Владивосток. Я посмотрела на него. — Я ещё даже город не увидела. — Увидишь. — Когда? — Скоро. Я допила кофе и поставила стаканчик в подстаканник. — А куда мы вообще едем? Паша сделал вид, что не услышал. — Паш. — Что? — Куда мы едем? — Сюрприз. — Какой ещё сюрприз? — Хороший. — Это не ответ. — Другого не будет. Я посмотрела на него с подозрением. — Ты что-то задумал. — Возможно. — Я тебя знаю. — Это взаимно. Он протянул руку к заднему сиденью и достал небольшой бумажный пакет. Поставил его мне на колени. — Это тебе. — Что это? — Открой. Я посмотрела на пакет. От него исходил тёплый, пряный запах. Я сразу почувствовала его. — Паша… — Что? — Ты серьёзно? — Надеюсь. — Надеешься на что? Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Надеюсь, ты всё ещё не разлюбила пенсе. Я на секунду замерла. Потом рассмеялась. — Пенсе? — Да. — Ты привёз мне пенсе? — А что, нельзя? — Можно. Я просто не ожидала. — Я помню. — Что ты помнишь? — Что ты любила их. Я открыла пакет. Внутри лежала горячая паровая булочка. Такая, какие когда-то продавали в Хабаровске и Владивостоке буквально на каждом углу. Я на секунду просто смотрела на неё. Белое, мягкое тесто, от которого шёл пар. Я осторожно взяла пенсе двумя руками, потому что оно было горячим, и поднесла к лицу. Запах кимчи стал сильнее. — Ты ещё помнишь, какие я люблю? — спросила я. — Без мяса. — Господи. — Что? — Ничего. Я просто не думала, что ты помнишь. — Я много чего помню. Я прислонила пенсе к губам. Тесто было горячим и мягким. Я откусила небольшой кусочек, и во рту сразу разлился островатый вкус кимчи. Именно тот вкус, который я помнила. Капуста, специи, лёгкая кислинка, тепло теста. Я закрыла глаза и на секунду оказалась где-то совсем в другом времени. Мне снова было двадцать с чем-то. Я снова стояла на улице с горячей булочкой в руках. Где-то рядом кто-то смеялся. Был ветер. Было холодно. И я почему-то была совершенно уверена, что впереди у меня бесконечное количество времени. Я открыла глаза. — Вкусно? — спросил Паша. — Очень. — Я рад. — Ты специально это сделал? — Конечно. — Зачем? — Потому что ты должна была почувствовать, что вернулась. Я посмотрела на него. — Пенсе — это теперь символ возвращения? — Для тебя — наверное. Я снова откусила кусочек. — Ты знаешь, что я вегетарианка? — Знаю. — И поэтому здесь нет мяса? — Конечно. — Паш, я сейчас тебя обниму. — Только не во время движения. — Тогда после. — Договорились. Я улыбнулась и снова посмотрела в окно. Дорога становилась всё более знакомой. Я не могла вспомнить названия улиц, но тело почему-то помнило направление. Иногда город узнаёшь не глазами. Ты просто понимаешь, что уже был здесь. Мы ехали дальше. День постепенно уходил. Свет становился мягче, потом серее, потом почти синим. Владивосток медленно входил в вечер. Я достала телефон, хотела сфотографировать дорогу, но передумала. Мне вдруг показалось, что фотографии всё испортят. Я хотела просто смотреть. Хотела увидеть город своими глазами после пятнадцати лет отсутствия. Хотела понять, что во мне осталось от той девушки, которая когда-то здесь была. — Паш. — Да? — Ты сильно изменился. — Я же говорил. — Нет. Я не про внешность. — А про что? — Не знаю. Я посмотрела на него. — В тебе стало больше тишины. Он улыбнулся. — А в тебе? — Во мне? — Да. Ты стала громче. Я засмеялась. — Отлично. Значит, мы поменялись местами. — Возможно. Машина свернула. Я сразу поняла, что мы едем куда-то не в центр. — Паш, куда ты меня везёшь? — Сюрприз. — Ты уже говорил. — И всё ещё работает. — Нет. Я уже начинаю нервничать. — Не надо. — Почему? — Потому что я рядом. Я посмотрела на него и почему-то успокоилась. Через несколько минут он сказал: — Закрой глаза. — Зачем? — Закрой. — Паша… — Закрой глаза. — Это точно безопасно? — Абсолютно. — Ты не собираешься меня куда-нибудь похитить? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. Я закрыла глаза. — Не открывай. — Хорошо. Машина продолжала ехать. Я слышала звук шин по дороге, иногда шум встречных машин, иногда голос Паши, который что-то тихо напевал. Я сидела с закрытыми глазами и улыбалась. — Мы ещё долго? — спросила я. — Семь минут. — Почему именно семь? — Потому что я сказал. — Очень убедительно. Я почувствовала, как машина замедлилась. Потом остановилась. Двигатель ещё работал несколько секунд. Затем Паша заглушил мотор. — Всё ещё не открывай. — Хорошо, хорошо, хорошо. Я услышала, как он вышел из машины. Дверь закрылась. Потом он обошёл машину. Открыл мою дверь. В лицо сразу ударил ветер. Я вздрогнула. — Холодно. — Я предупреждал. — Нет, не предупреждал. — Теперь предупреждаю. Он протянул руку. — Вставай. Я нащупала его ладонь и вышла из машины. Вязаная повязка на голове почти сразу задралась от ветра. Я придержала её рукой. — Ты всё ещё не открываешь глаза? — спросил Паша. — Нет. Я же обещала. — Хорошая девочка. — Не разговаривай со мной так. Он рассмеялся. Потом подошёл ближе. Я почувствовала его руки на своих плечах. — Стой. — Я стою. — Сейчас поверну тебя. — Куда? — Просто доверься. — Я уже начинаю жалеть, что приехала. — Поздно. Я почувствовала, как его ладони осторожно легли мне на глаза. Он повернул мою голову. Ветер усилился. Он трепал волосы, бил по щекам, забирался под воротник куртки. Где-то совсем рядом шумело море. Я услышала его раньше, чем увидела. Глухой, ровный шум воды. И ещё ветер. Очень сильный. Паша убрал ладони. — Теперь открывай. Я медленно открыла глаза. Ветер беспощадно трепал мои волосы и бил меня по щекам. Я придержала повязку одной рукой и посмотрела вперёд. И увидела маяк Токарева. Он стоял там, где я помнила его по старым фотографиям и воспоминаниям, только теперь был настоящим. Передо мной. Ветер. Море. Камни. Серое небо. Последний свет дня. И этот маленький маяк, который казался одновременно совершенно знакомым и совершенно чужим. Я ничего не сказала. Просто смотрела. Паша стоял рядом и тоже молчал. Внизу шумела вода. Я сделала шаг вперёд. Ещё один. И вдруг поймала себя на мысли, что именно ради этого момента, возможно, и купила билет в один конец. Не ради Паши. Не ради Владивостока. Не ради прошлого. А ради ощущения, что иногда человек должен вернуться туда, откуда когда-то ушёл, чтобы понять, почему он вообще ушёл. — Красиво, — сказала я наконец. — Да. — Я скучала. Паша посмотрел на меня. — По маяку? Я улыбнулась. — Не только. Он ничего не ответил. Мы стояли рядом и смотрели на море. Ветер трепал мои волосы, холод пробирался под одежду, а где-то далеко в городе продолжалась обычная жизнь. Люди ехали домой. Кто-то готовил ужин. Кто-то встречался с друзьями. Кто-то открывал дверь квартиры. Кто-то включал телевизор. Кто-то начинал новый день. Я тогда ещё не знала, что этот вечер запомню навсегда. Не знала, что через несколько дней буду вспоминать его совсем иначе. Не знала, что Владивосток встретит меня не только морем, ветром и прошлым. Но в тот момент мне было достаточно маяка, Паши и ощущения, что я наконец-то вернулась.