Ольга Сергеева – В школьном лабиринте (страница 2)
Но Вожак, ничего не знавший ни о Серёже, ни о его семье, ни о травке, вошёл в азарт и, совсем обнаглев, бросился вместе с другими на малявок. Ира и двое других её соратников успели отскочить в сторону, а обессилевший Серёжа поднялся во весь рост, чтобы защитить свою травку, но был сбит набежавшей, как вихрь, ватагой школяров и тут же оказался погребённым под завалами обрушившейся крепостной стены…
Как Серёжа очутился в изоляторе, он не помнил – метался в горячке. В грудь летели красные снежные кулаки, а перед глазами вспыхивали яркие, как большие лампочки на ёлочной гирлянде, разноцветные всполохи. Потом стало сумрачно, как в пещере. Болела спина, раскалывалась голова. Серёжа бросался грудью на зелёную травку, повторяя в бреду: «Снеговик, снеговик, подари мне мою скрипочку, мою маленькую скрипочку! Я сыграю мелодию, и моя травка не замёрзнет…»
Поговорив с детдомовским врачом, тётя Поля напросилась в ночное дежурство. Она прикладывала к горячему Серёжиному лбу мокрое полотенце, а запястья обвязывала тряпочками, смоченными в уксусном растворе, разбавленном кипячёной водой. И, не замечая набежавших на лоб и к уголкам рта морщинок, приговаривала: «Музыкант мой ненаглядный! Снеговичок мой маленький! Совсем как мой погибший сынок Сашенька…»
Если бы Серёжа был в сознании, он бы обязательно посочувствовал тёте Поле, но эту тайну знало только её материнское сердце.
Новый год прошёл как обычно. Шефы-программисты завалили детдомовцев подарками! Короба сладостей из конфет в разноцветных блестящих фантиках; вафельные стаканчики с малиновым, ананасовым, ванильным мороженым; тульские пряничные домики; пушистые, под белым и шоколадным кружевным кремом пирожные – всё манило за праздничные столы! А в волшебном мешке от Деда Мороза и Снегурочки прятались другие дары. Школьникам – богато иллюстрированные энциклопедии, конструкторы самолётов и дронов, книги про героев и настоящую дружбу. Дошколятам – сказочные истории, цветные раскраски, настольные игры, пластилин и фломастеры. И всем – большая чёрная панель, которую молодой учитель технологии сразу же подключил к спутниковому интернету.
Ребятишки вроде бы и радовались, но внутренне были встревожены. Целую неделю они не видели новенького, зная, что он лежит в изоляторе с высокой температурой (так доложила сердобольная Иришка-разведчица). А взрослые, наблюдая за воспитанниками, словно сговорившись, молчали. Сначала дети подумали, что они не хотят портить праздник детдомовцам и педагогические разборки последуют после торжеств. Но прошёл Новый год, а взрослые по-прежнему ничего не говорили, никого не наказывали, хотя было видно, что они, переглядываясь и перемигиваясь, что-то замыслили. Вот только что?
Под самое Христово Рождество ударил сильный мороз. Деревья в саду и стёкла в детдомовских окнах покрылись густым, напоминавшим раскинутые птичьи крылья узорным инеем, так что ни двора с разрушенной крепостью, ни снеговика не стало видно. От посещения городских ёлок, катка и прогулок пришлось отказаться, и все уселись перед новым экраном. Сначала посмотрели детский выпуск «Поля чудес», потом – мультики, а после ужина началась трансляция праздничного, отснятого ещё в ноябре концерта юных дарований.
По приглашению ведущей на сцену вышел маленький скрипач. Поклонившись, он положил скрипку на плечо и, тряхнув головой, провёл смычком по струнам. Полились первые аккорды мелодии – сначала протяжные, тонкие, как нити молодых, бледно-зелёных побегов, пробивающих землю. Потом – более уверенные, как будто побеги пригревало весеннее солнце, которое с каждым днём вливало в растущие стебли свою горячую силу…
– Смотрите, смотрите! – закричал Петька-Вожак, указывая на юного скрипача, вышедшего на сцену. – Это же наш новенький… Как его там?..
Но ребята уже смотрели в другую сторону – на вбегающего в игровую комнату Снеговика с крыльями ангела. Он остановился, заслонив собою телевизионную панель. Пристально вгляделся в лица детдомовцев, как будто хотел убедить их в том, что он настоящий. В комнате замигал, выключился и снова вспыхнул свет. Снеговик улыбнулся, легко подскочил к ёлке, расправил широкие крылья, качнулся вправо, качнулся влево. А когда опустил белую завесу из блестящих перьев и отступил, то перед ребятами предстал… Кто бы вы думали? Серёжа! Он был ещё немного бледный, но одетый так же, как и на экране, в белую рубашку с накрахмаленным воротничком, перехваченным голубой бабочкой. В руках у него была скрипка, и он, подхватывая последние аккорды звучавшей с экрана композиции, заиграл ту же мелодию. Живые звуки усилили впечатление от льющейся с экрана музыки. Теперь уже не робкие побеги или зелёные стебли, а молодые деревца, раскинувшие руки-ветви, жили, дышали, шелестели округлой звонкой листвой, призывая любить всё то, что ещё так робко пробивалось или начинало цвести рядом со стеной взрослых деревьев, стоящих зелёной рощей…
Когда Серёжа плавно опустил смычок, несколько секунд ребята сидели, боясь шелохнуться. Молчали терпеливые воспитатели. Молчали поражённые дети.
Первым опомнился Петька и захлопал в ладоши. За ним – остальные. Серёжа поклонился раз и другой… Вскочили с мест, окружили новенького… Раздались дружные восторженные возгласы, словно из груди вылетели так долго томимые в клетке молодые птицы… Серёжа улыбнулся – может быть, в первый раз за длинную вереницу печальных дней.
А в жаркой подсобке, снимая цветное детское ведёрко с головы и белый костюм с крыльями, утирала счастливые слёзы тётя Поля.
Золотое сердце
Нина Тимофеевна никогда не опаздывала. Уже прошло три минуты, а её почему-то не было. Почему? И с какой стати в дверь вошла восьмиклассница Настя и уселась за учительский стол?
– Ребята, пока Нина Тимофеевна в кабинете директора, я побуду с вами.
– А зачем её вызвали к директору? – полюбопытствовал почемучка Игорь Звонцов.
Настя пожала плечами.
– А я знаю почему, – загадочно обвела глазами ребят Таня Семёнова. – На неё Лидочкина мама жаловаться пришла…
– Жаловаться?! – удивились в классе. – А ты ничего не перепутала? Жаловаться на нашу Нину Тимофеевну?!
– Я ничего не перепутала! – обиделась Таня. – Мне моя мама сказала. Она тоже в кабинете директора сейчас…
Все знали, что мама Тани была заведующей районного органа опеки и попечительства. Просто так в школе она не появлялась.
– Рассказывай! – обступили Таню четвероклассники.
– А тут и рассказывать нечего! Это из-за Лидочки Февралёвой… – И все посмотрели на третью парту в первом ряду от окна. Где она? Нету! Может, пересела? Нет, не пересела. Лидочки в кабинете вообще не было!
– Не ищите её, ребята, – перехватив взгляды, сказала Таня. – Она больше не будет учиться в нашем классе. Лидочкина мама переводит её в другую школу.
– А почему? – спросил Игорь Звонцов. – Мы, кажется, её никогда не обижали…
– Училась она средненько, но списывать никогда не просила, – откликнулась отличница Люда Япрынцева. – Она всегда напоминала мне Марусю из повести Короленко «Дети подземелья». Такая же маленькая, тоненькая, как прозрачная былинка, как будто больная…
– Лидочка действительно часто болеет. – Тут Таня помедлила. – От недоедания…
Класс охнул! Как от недоедания?!
– Да-да, – подтвердила Таня, – такое в наше время ещё случается. И мама Лидочки тоже болеет от недоедания. Три месяца назад у неё открылось лёгочное кровотечение, и её увезли на скорой в какой-то туб… Тубпанцирь, кажется. А наша Лидочка осталась совсем одна…
– Ой, Семёнова, что-то ты больно много знаешь! – не удержалась восьмиклассница Настя. – И не тубпанцирь, а тубдиспансер! Это больница такая для туберкулёзников. А тебя просили чужие тайны разбалтывать?
Таня исподлобья посмотрела на Настю и, обидевшись, села за парту. Но ребята потребовали: «Рассказывай всё до конца!» И Семёнова сдалась:
– Ни Лидочка, ни её мама никогда и никого ни о чём не просили, – опасливо взглянула она на Настю. – Нина Тимофеевна случайно, от их соседки по дому, узнала, что Лидочка осталась одна, и сразу же после уроков пошла к Февралёвым.
– Совсем одна? Не может быть! – заволновались ребята.
– Может! – возразила Таня. – Нина Тимофеевна моей маме на приёме рассказывала, что, когда пришла к ним домой, Лидочка сидела в углу и молча смотрела в грязное окно. На вопрос, где мама, она ответила еле слышно: «В больнице». Нина Тимофеевна спросила, ела ли она что-нибудь сегодня, – Лидочка отрицательно покачала головой.
– А Лидочка ни разу не просила у меня ни пирожка, ни пончика… – заметил Жилкин.
– Да хватит уже со своими пирожками! Рассказывай, Таня! – требовали ребята.
– Какие пончики! – Таня сердито посмотрела на Жилкина. – Да там в раковине грудой лежали старые, давно не мытые тарелки, чашки и ложки. На голом обшарпанном столе – пачка смятых неоплаченных счетов за коммунальные услуги. Из-под щелястого пола с облупившейся краской тянуло сыростью и затхлым воздухом – квартира у них на первом этаже, над подвалом. Решать тут было нечего. Вот Нина Тимофеевна и сказала: «Собирайся, поживёшь у нас, пока твоя мама в больнице, а там видно будет». И Лидочка переселилась к учительнице.
Таня перевела дух.
– То-то я смотрю, Февралёва стала ходить в новой юбочке и блузке… – заметила ответственная за дежурство чистюля Света Алексахина.