Ольга Сергеева – Наказ цыганки (страница 4)

– Фёдор Аркадьевич, здоровы ли вы, батюшка? Уж полдень скоро, а вы всё ещё почивать изволите, – Семён, постучав, нерешительно просунул голову в барскую спальню.

– А? Что? – с трудом проснувшись, Фёдор силился открыть глаза. – Семён? Чего тебе?

– Полдень, говорю, батюшка барин. Беспокоюсь, здоровы ли.

– Да, да, всё хорошо, Семён, сейчас встаю. Одеваться готовь. Да Прасковье скажи, пусть самовар ставит к завтраку.

– Сию минуточку! – Фёдор услышал, как Семён шептал кому-то в коридоре: «Слава тебе, Господи, здоров барин!»

Он уснул только под утро. Вихрь мыслей и чувств бушевал у него в голове и груди всю ночь. Они расстались недалеко от табора. Джафранка выскользнула из его объятий, отбежала, затем вернулась, сама крепко обняла Фёдора. Он слышал, как сердце стучит у неё в груди. Потом, ни слова не говоря, она скрылась в темноте.

Род Фёдора был не очень знатен, но и совсем безызвестными его предков тоже нельзя было назвать. Они не были богаты, но у всех родственников его отца всегда были земли и крестьяне. И теперь Фёдору предстояло разобраться, почему его, родовитого барина, так взволновала эта простая девушка. Да что там говорить, простая, – цыганка! Таборная цыганка, кочующая в кибитке, не имеющая своего угла на этой земле.

Фёдор вспомнил вчерашний вечер. Цыганка… Стройная девушка в ярком платье с накинутым сверху лёгким пальто, улыбающаяся ему. Длинные серёжки звенят при каждом движении головы. Ожидал ли он того, что случилось в охотничьем домике? Сначала ему казалось, что он жаждал этого как ничего и никогда в своей жизни. Но всё равно случившееся стало для него неожиданностью, которая сломала все его принципы, нарушила все законы его устоявшейся жизни.

Весь день Фёдор не находил себе места. Что ему делать? Идти к ней в табор? Как она даст ему знать, когда они встретятся? Он не помнил, что ел за обедом, отказался от чаю, наконец, когда солнце стало клониться к закату, приказал Семёну подать кафтан, вышел из дому и направился к роще.

Вечер был прохладный, но Фёдор не чувствовал ни ветра, который распахивал его незастегнутый кафтан, ни луж под ногами, вода из которых разлеталась в разные стороны при каждом его шаге. Он прошёл то место, где встретился впервые с Джафранкой, даже не остановившись, и направился прямо к табору.

У костра сидели всё те же три цыгана. «Караул у них тут не меняется», – подумал Фёдор. Подошёл к костру, поздоровался.

– Здорово, барин, – сказал Рамир, одетый, как и в прошлый раз, в красную куртку. – С чем на этот раз пожаловал?

– Могу я увидеть Джафранку?

– А её нет.

– А где она?

Все трое, как и в первый раз, воззрились на Фёдора удивлëнно.

– Барин, – терпеливо стал объяснять Рамир, – я же тебе в прошлый раз сказал: если Джафранка желает кого-то видеть, она или сама к нему приходит, или приглашает. Я понимаю, что это твоя земля, но мы люди мирные, никого не трогаем. Это наш табор, это наши кибитки, и если мы не хотим, чтобы кто-то сюда входил, мы не позволим ему войти. Это понятно?

Тот, другой, подпоясанный кушаком, сказал ласково:

– Иди подобру-поздорову, барин. Сказали же тебе: нет Джафранки.

– Передайте ей, что я приходил, – только и смог произнести Фёдор, потом повернулся и, не замечая луж под ногами, побрëл к роще.

На следующее утро одинокая мужская фигура в расстëгнутом кафтане и мокрых сапогах долго стояла на лугу под пригорком, где ещё вчера был раскинут табор. На земле осталось много следов от колёс кибиток и телег, сырая прошлогодняя трава была сильно примята, место недавно потушенного костра было заботливо присыпано землëй. Постояв так ещё немного, мужчина медленно пошёл прочь, но не к роще, а в сторону леса, к охотничьему домику.

Барина искали всей деревней, с фонарями и собаками, прочëсывая каждый уголок парка, рощи и леса. Нашли его в охотничьем домике, на постели, в грязном расстëгнутом кафтане, в горячечном бреду. На полу у кровати валялась пустая бутылка из-под бренди.

Фёдора погрузили на телегу и привезли в усадьбу. Сразу же послали за лекарем, который прописал давать барину микстуру каждые два часа и делать примочки из уксуса. У постели всю ночь дежурила Серафима, оставив малышей Прасковье. Семён бегал взад и вперёд, меняя уксусную воду для примочек, таская одеяла, подушки, дрова для камина. Под утро Фёдор очнулся.

– Семён, – прохрипел он, – пить.

Семён подбежал с кружкой воды, Серафима подняла барину голову и поднесла к его пересохшим от жара губам кружку. Фёдор стал пить маленькими глотками, едва переводя дух от слабости. Наконец, напившись, откинулся на подушки. Семён принялся причитать:

– Да виданное ли это дело, батюшка Фёдор Аркадьевич, ночью по лесу шастать полураздетому, а потом в охотничьем домике бренди пить! Поглядите-ка, простыли-то как! Да был бы жив батюшка Аркадий Тимофеевич, царствие ему небесное, он бы мне голову снëс начисто!

Фёдор снова закрыл глаза. Он очень устал, а от причитаний Семёна у него разболелась голова. Он не помнил, как оказался в охотничьем домике, не помнил, как пил. Вспомнил лишь, как утром после бессонной ночи пришёл на то место, где стоял табор, и не нашёл там никого. А ещё он помнил Джафранку. Теперь он понял: она околдовала его.

Да, страсть была, да такая, какой в жизни своей Фёдор не испытывал. Но она исчезла, как только исчезла Джафранка. И теперь Фёдор лежал больной и разбитый, с жестокой простудой, которую он подхватил, расхаживая по лесу в расстëгнутом кафтане. Нет, он не держал на неё зла. Фёдор знал, что никогда её не забудет, но эти воспоминания не будут жечь ему сердце.

Глава 4. Утренняя находка

Табор стоял километрах в ста пятидесяти от Сосновки. Цыгане объехали несколько деревень, и в каждой из них для кого-нибудь да находилась работа – от пахоты до сенокоса. Был июль, и табор остановился недалеко от деревни Слободки, раскинув шатры над извилистой рекой, рядом с еловым лесом.

Вечером решили устроить праздник по случаю сенокоса. Костëр разожгли огромный, в человеческий рост. В музыкантах в таборе недостатка не было, пение скрипки и звон бубнов разносились над речкой и были слышны в деревне. Танцевали все вместе: мелькали пестрые юбки цыганок, взмахивали яркими крыльями шали, звенели бусы и отбивали чечëтку каблуки цыган.

Джафранка кружилась, улыбаясь, и мягкие изгибы её тела извивались в такт музыке. Перед её глазами мелькали весëлые лица, разноцветные шатры, искры от костра. Всё быстрей и быстрей, это мельтешение слилось в один яркий хоровод, и она уже не понимала, в каком направлении кружится. Вдруг этот хоровод разорвался, ëлки взметнули свои верхушки к звëздам, которые тотчас погасли, и Джафранка провалилась в темноту.

Очнулась она в своём шатре. Открыв глаза, увидела склонëнное над ней обеспокоенное лицо Иды.

– Что с тобой, милая? Как ты меня напугала!

– Всё хорошо, Ида, не волнуйся.

– Да как же хорошо? Ты никогда раньше в обморок не падала! Надо показать тебя доктору, дочка. Завтра скажу Янушу, чтобы отвëз тебя в больницу.

– Нет, Ида, не надо, у меня уже всё прошло, – Джафранка попыталась встать, но Ида удержала еë.

– Нет, нет, не вставай, ты совсем больна!

– Я не больна, Ида.

– Ну как – не больна? Вон, бледная какая!

– Я не больна, Ида! Я беременна…

Ида замерла, изумлëнно глядя на Джафранку. Открыла было рот, но тут же закрыла его рукой. Наконец, произнесла шëпотом:

– Беременна… Да как же… Да когда же…

– Ида, помнишь, я в одной деревне, в Сосновке, помогла людей спасти в грозу? Дом у них сгорел, помнишь?

– Ну, помню. Барин ещё тот приходил к нам…

– Тот барин ко мне приходил, – Джафранка помолчала, потом продолжила: – Ходил он за мной, искал повсюду. Я подумала: ну, пофлиртую я с барином, всё развлечение. А оно вот как вышло. Я с тех пор его больше не видела.

– Так он не знает?

Джафранка покачала головой.

– Ну, ничего, милая, – Ида быстро вернулась в свое обычное невозмутимое состояние. – Ребёночка мы вырастим, в таборе всем места хватит! Рамир тебе отдельную кибитку даст, будешь как барыня разъезжать.

И она сама засмеялась над своей же шуткой:

– Вот уж точно, барыня!

Джафранка улыбнулась, но ничего не сказала. Она задумчиво слушала болтовню Иды и думала о маме. Как ей не хватало её все эти годы. Сколько важных решений ей пришлось принять самой, не спрашивая ни у кого совета. Сколько раз она сомневалась, правильно ли поступает, но всегда шла туда, куда её звало сердце. Вот только сейчас сердце молчало. Она носила под ним дочку, Джафранка это знала. Она знала даже день, когда девочка должна была родиться – 2 января. Молодая цыганка лишь надеялась, что после этого сердце ей подскажет, что надо делать. Сердце или мама.

Фёдор, как и обещал, выстроил новый дом для семьи Степана. Оправившись от продолжительной простуды, он нанял лучших плотников, и к Троице Серафима с ребятишками перебралась в новую избу. Во время болезни Фёдора она не отходила от его постели и слышала, как в первую ночь в бреду он повторял: «Джафранка… Джафранка». Проницательное женское сердце быстро смекнуло, в чëм заключалась причина ночного шастанья барина по лесу.

«Эх, горемычный, – думала добрая женщина, – обвела тебя вокруг пальца шальная девка! Ну, да ничего, мы тебя, неприкаянного, поставим на ноги!»

С тех пор жизнь в Сосновке потекла своим чередом. Прошло лето и наступила осень. Фёдор не охотился и не наведывался больше в охотничий домик. Он и сам не знал, почему. То ли воспоминания ещё были слишком свежи, а может, потому, что Джафранка запретила стрелять зайцев. Сила этой девушки всё ещё была рядом с ним. Любви не было, страсть пропала, а сила осталась. Как будто его дом и вся его жизнь были чем-то отмечены, а чем – Фёдор и сам не понимал.