Ольга Савельева – Янтарики. Жизненные ситуации, которые делают нас нами (страница 2)
– Он пришёл ко мне домой, – говорит подруга. – Лазил по моим шкафам, хозяйничал: то удлинитель, то скотч, то ещё что искал. Так можно моему действующему мужу, которого пока нет, а бывшему нельзя.
Плюс я в этом году не собиралась ничего наряжать. Мы с детьми купили ёлочку и повесили на неё гирлянду. И всё. И я когда домой пришла, изобразила вежливую радость, а сама думаю: «Ну заче-е-е-ем?»
Этот самокат как бы показал мне: смотри, ты живёшь сама. Может, не оптимально, но живёшь. И твоя жизнь вполне себе счастливо протекает, её не надо оптимизировать, перевешивать на золотые верёвочки и украшать.
Потому что это только выглядит помощью, но таковой не является.
Но это наш внутренний монолог. В лицо сложно такое говорить, ведь человек не хотел зла.
Но я поняла, что уже сепарировалась. Причём даже раньше поняла.
На прошлой неделе моя дочь схватила сильнейший вирус. Тяжело температурила, ничего не ела, кашляла басом, мучилась насморком.
Мои дети очень редко болеют (тьфу-тьфу-тьфу), но если заболевают, то как-то сразу тяжело, сразу все симптомы на максимум.
Сложнее всего проходили наши ночи.
Днём болезнь как будто отпускала: Катюша была обычной, просто бледной и вялой.
А по ночам шкалила температура, дочку терзал кашель, душил насморк, её знобило.
Я испытываю абсолютное бессилие, пока сижу с ребёнком, который стонет, сражаясь с болезнью во сне, и жду, когда подействует магия парацетамола. Я не могу ничем другим заниматься, потому что болезнь ребёнка заслоняет все другие мои интересы.
Всё, что можно отменить и перенести на потом, я переношу.
У меня есть милый рассказ про мужа (бывшего) и крохотного сына (ему тогда год и два месяца было).
Когда сын сильно заболел, я дала ему жаропонижающее, а муж примчался с работы и носил ребёнка на руках, чтобы (цитата) «забрать его боль». Таблетка подействовала, температура спала, ребёнок повеселел, а муж сказал: «Ну вот, сработало, я забрал».
И так было каждый раз, когда заболевал ребёнок.
Муж был уверен, что это он забирает боль у своих детей, а про то, что они работают в паре с парацетамолом, я не говорила.
А зачем? Меня так умиляла эта вера мужа в то, что он волшебник, да и мне самой нравилось в это верить.
Сейчас я понимаю, что эта вера была и моей опорой. Это была как бы наша общая игра в его сверхсилу – спасать детей от боли.
Раньше я совсем не умела справляться с детскими болезнями в одиночку и опиралась на мужа. Я звонила ему и всхлипывала: «У него температура поднимается», а он отвечал: «Сейчас приеду».
И мне сразу становилось лучше: спокойнее, надёжнее. Появлялась мысль: «Сейчас он приедет и заберёт боль, надо только ещё таблетку дать».
Он отлично справлялся с ролью и хорошего отца, и моей опоры. И хнычущих детей успокаивал, и хнычущую меня, которая ему в плечо выговаривала свои страхи.
Он говорил: «Всё будет хорошо», он говорил: «Или поспи, я подежурю», он говорил: «Прорвёмся».
Я физически ощущала эту опору в нём и не представляла, как женщины справляются с такими испытаниями сами.
Два года я живу соло. За это время так серьёзно Катя заболела впервые.
Я испугалась, конечно, но быстро взяла себя в руки и спокойно сделала всё, что должна: вызвала врача, дала лекарства, дежурила у кровати, меняла компрессы…
Болезнь была вполне агрессивна, и я местами паниковала, но даже в этих местах я была собранна и эффективна. Никому, кроме педиатра, не звонила.
И вдруг в одну из ночей я поймала себя на мысли, что… отсутствие чужого плеча рядом больше не является для меня проблемой. Мне не досадно, не зло, не жалко себя. Я не скучаю, не плачу – мне в этом месте ровно.
Хотя мне так же страшно за ребёнка, и я периодически захлёбываюсь в бессилии (особенно ночами под её температурные стоны), и нелепо кудахчу, и покупаю какой-то гомеопатический препарат, хотя абсолютно не верю в гомеопатию.
Но все негомеопатические уже куплены, а момент покупки очередных пилюлек внутри меня приравнивается к активной борьбе: мол, я не бездействую, я вот, видишь, подключаю травки и на вопрос: «Как ты?» – отвечаю: «У Кати температура спала», потому что лично я сейчас никак, я на паузе, жду, когда ей станет лучше.
Но тем не менее я вдруг её почувствовала – эту пресловутую опору внутри. Ту самую са-мо-до-ста-точ-ность.
Мне точно достаточно того, что внутри, чтобы справиться: запасов сил, здравого смысла, веры, мудрости и способности укрощать свои страхи.
Это мои ресурсы, мои личные, и они не превращаются в пепел в отсутствии мужского плеча рядом.
Самые адовые были первые три ночи.
На третью от начала болезни бессонную ночь я в ночнушке проходила мимо зеркала и вздрогнула. Ну правда, это было ужасно: лохматая, помятая, с каким-то зеленоватым пятном от пролитого сиропа на бежевых шортиках.
Бабушка бы сказала: «неприбранная». Она так говорила про незаправленную кровать и про незаправленную в социальные нормы меня.
«Баба-яга какая-то, – вдруг подумала я. – Можно без грима сниматься…»
И собралась заплакать, жалея себя: ну просто устала что-то.
И тут я вспомнила, как нам в музее рассказали, что образ Бабы-яги на самом деле очень искажён нашими сказками: она в них явный злодей, отрицательный персонаж, который всё хочет погубить детей, засунув их в печь.
Но на самом деле запелёнутого ребёнка раньше и правда засовывали в остывающую печь: это такая была имитация сауны с сухим воздухом, и это была оздоравливающая процедура, которая только выглядит зловеще.
И если разобраться, почему так сложилась жизнь Бабы-яги, сводить её на терапию, то выяснится, скорее всего, что всё не так, как кажется.
Да, у неё внутри «тихий омут», но она талантливая хозяйка своих чертей, а не психопатка и не самодурка.
«Скорее всего, она бы рассказала своему психологу, как ушла, будучи молодой, поглубже и подальше в лес залечивать своё разбитое и преданное сердце.
И там, в лесу, осталась, там ей безопасно, ведь там всего лишь дикие звери, зато никто не предаст и не украдёт её сердце. И ей просто не для кого там прихорашиваться: нет же социума, – поэтому она запустила себя.
Но если её расчесать, накрасить да приодеть, она, возможно, красавица, и не такая уж и старая, и не такая уж и страшная.
Может, ей вообще, как мне, лет сорок – сорок три».
Вот такие мысли в четыре часа ночи приходят в голову, когда я слышу, как тиски болезни ослабевают, моя дочь заснула, температура спала, кашляет реже…
Но это очень жизненный текст.
О том, что женщина всё-всё может сама.
Не то чтобы хочет, но точно может, если так пришлось.
И из этой точки можно потихонечку смотреть по сторонам – на мужчин, потому что в этом случае мужчина не должен уметь то, что не умеет она, не должен затыкать собой бреши её жизненных скилов. Он не должен в качестве приданого спасти её в тех местах, где она провалилась в яму. У него совсем другая вдохновенная роль, подобранная не под её слабости.
А ещё нельзя клеймить свою внутреннюю Бабу-ягу, ибо она совсем не баба и не яга, а просто красивая женщина с варикозом, которая давно не выбирала себя.
А когда выберет, то там, внутри, можно разглядеть и Белоснежку, и Золушку, и Спящую Красавицу.
Я живу пока как умею, свою очень девчачью жизнь со своими разобранными самокатами, и, боже, кто бы знал, как мне она нравится!
Снайпер
Однажды я смотрела фильм про хорошего адвоката.
Подсудимый, которого он защищал, вызывал симпатию и сочувствие присяжных и в целом был очень милым преступником (это ещё надо доказать), которого было бы несложно защищать, если бы не его характер.
Подсудимый был очень взбалмошным, постоянно кричал что-то с места на суде, возмущался речами прокурора, и судья уже неоднократно бил своим молоточком: мол, эй, дружок, уймись!
Адвокат периодически шипел на клиента: «Ты можешь просто помолчать и не мешать мне вытаскивать тебя из-за решётки?»
Тот клялся и божился, что всё-всё, рот на замке и будет молчать, но на следующем же заседании чуть не подрался со свидетелем, опять перебивал, кричал с места, доводил судью до исступления.
При этом доказательств его вины было, очевидно, недостаточно, все они неубедительны, и, вероятнее всего, его должны были выпустить: нельзя сажать того, кто просто был рядом с местом преступления, но чья вина не доказана.
И когда представитель прокурора, задача которого – доказать вину подсудимого, говорил своё финальное слово, он обратился к присяжным так:
– Я прошу вас спасти человека. Простого, обычного, ни в чём не виновного человека. Я не о подсудимом, конечно. А о том человеке, который может случайно пострадать в том случае, если этот эмоционально нестабильный, не владеющий своими чувствами, не способный укротить свой гнев человек выйдет на свободу…
Мы все были свидетелями того, что даже если он не совершал преступления, то вполне мог его совершить.
И это был сильный аргумент: «Даже если это не он совершил преступление, он мог бы его совершить».