Ольга Рожнёва – Православные христиане в СССР. Голоса свидетелей (страница 26)
В конце 1980-х – начале 1990-х мы наблюдали развал страны, рушилось все кругом, и душа особенно просила молитвы. Помню, как кто-то будто говорил мне иногда: «Пора спасать свою душу!» Я не понимала, откуда это наставление звучит в моей душе, но знала, что это все очень серьезно!
Крестил меня отец Сергий Суздальцев в храме Живоначальной Троицы в день великомученицы Варвары, 17 декабря. Накануне мы с подругой заглянули в церковный календарь, прочли, что празднуется память великомученицы, она мне и говорит: «Плохо это, мучиться не надо», – и предложила договориться с батюшкой на другой день. Но я ничего переносить не стала. Потом очень полюбила эту замечательную святую.
Теперь, по прошествии лет, вижу, что Господь все устраивал по моим чаяниям. Конечно, путь был непростым, извилистым, но Промысл Божий теперь виден четко.
Всякое дело надо начинать с молитвы
Я была рада знакомству с митрополитом Питиримом (Нечаевым), который очень уважал моего отца. Владыка был прекрасен – и своей величественной красотой, и умом, и манерами, и эрудицией, и неподражаемым юмором. На память он подарил мне свою фотографию с очень теплой надписью. Мне казалось тогда самым важным найти духовника, и я задала владыке вопрос: «Как же его найти?» Он ответил: «Надо молиться, чтобы Бог послал». Но тогда я еще не понимала, что всякое дело надо начинать с молитвы.
Знакомство с отцом Тихоном
В 1992 году, на праздник Крещения, попив крещенской воды, мы отправились с мужем и сыном в Третьяковку на выставку икон (до этого галерея была много лет закрыта). Перед Владимирской иконой я задержалась надолго и про себя рассказывала Божией Матери о своих неразрешимых проблемах в жизни. Необыкновенный взгляд Божией Матери так взял меня за душу… А потом мы были приглашены в гости к скульптору В. М. Клыкову (это неподалеку, на Ордынке) и там познакомились с молодым иеромонахом Тихоном (Шевкуновым).
Много лет я вынашивала в себе два вопроса, на которые у меня не было ответов. Во-первых, отца кремировали вопреки его воле, а я от кого-то услышала, что душа от этого мучается, и мне хотелось выяснить, правда ли это. Второй вопрос, который беспокоил меня, – что означают слова отца «я буду наблюдать за тобой с того света»? Но я робела запросто подойти в церкви к священнику и поговорить об этом. А тут такая возможность – отец Тихон сразу расположил к искреннему разговору.
Я спросила его о словах отца, он ответил: «Они говорят о том, что он, как православный христианин, верил в бессмертие души, а вы должны о нем молиться». На это я сказала, что давно молюсь о нем.
На мой наивный вопрос, страдает ли душа отца от того, что его сожгли (а он хотел быть похоронен в земле, по-христиански), отец Тихон ответил отрицательно, указав на множество христианских мучеников, которых тоже сжигали.
Другой мир
Позже отец Тихон пригласил меня и мою семью в Донской монастырь. Никогда не забуду тех дней – мне открывался новый мир, во многом отличный от того, в котором я жила до тех пор, но очень родной. Хорошо запомнила день обретения мощей Святейшего Патриарха Тихона – мы стояли в длинной очереди, шел небольшой снег, я еще толком не знала, как и что делать в храме, и внимательно следила за тем, как прикладываются к мощам другие. Приложилась к раке с мощами, а голову оторвать не могу – как магнитом притянуло! Это было для меня потрясением – весь день я ходила и думала, что за сила мне открылась… С тех пор очень почитаю Святейшего Патриарха Тихона!
Под покровом Владимирской
В Сретенском монастыре я оказалась в январе 1995 года. А 8 сентября был большой праздник – 600-летие Сретения Владимирской иконы. Из Третьяковской галереи привезли этот древний чудотворный образ. Незадолго до праздника отец Тихон благословил меня стать членом комиссии, которая вела переговоры с Третьяковкой, они шли непросто – икону отдавать в храм на службу нам не хотели. Потом все-таки был достигнут компромисс и была изготовлена специальная капсула для иконы. На всенощную пришло огромное количество народу, кажется, тысяч двадцать пять, очередь растянулась по всей улице Большая Лубянка, и священники уже после окончания службы пошли вдоль по улице помазывать всех елеем. Это продолжалось чуть ли не до часу ночи. Мы чувствовали, что Царица Небесная согревает нас всех Своею благодатью и Материнской любовью.
Более двадцати лет я тружусь в монастыре, под покровом Владимирской иконы, и не устаю благодарить Божию Матерь за чудо, явленное в моей жизни.
Святитель Николай своих не оставляет
Храм наш старинный
Я прихожанка Никольского храма со дня его открытия в 1992 году. Храм наш старинный. Здесь с незапамятных времен стояла деревянная церковь. В 1845 году князь Александр Петрович Оболенский на месте деревянного храма каменный поставил.
Храм в 1930-е годы закрыли, а открыли только в 1992-м. На Вербное воскресенье здесь была первая служба. Окна выбиты, купол снарядом поврежден – в войну бои здесь шли. Мусор убрали, удобрения (в храме размещался склад минеральных удобрений) и служили первую службу. Как наш храм радовался! И мы вместе с ним…
Вот уже двадцать три года, как пою я на клиросе. Мне семьдесят девять лет. Скоро, Бог даст, восемьдесят стукнет.
Первые детские воспоминания
Родом я из деревни Жуковка Калужской области. Первые детские воспоминания у всех разные. У меня перед глазами – маленькая избушка: коридор, сенцы, комнатка, что и кухней, и спальней, и гостиной служила, печка, лежанка, стол большой обеденный, лавки. Мама моя, Серафима, работала на торфянике. Машины доставали торф, его резали на кирпичики, сушили на поддонах, отвозили на предприятия и топили им промышленные печи. Маму за ударную работу наградили швейной машинкой, и она обшивала всю деревню. Папа был сиротой, но не пропал, сумел выучиться, работал в колхозе счетоводом.
Как я в пять лет оказалась в плену
Помню, как в нашей избушке во время войны стояли кавалеристы. В 1942 году мне исполнилось пять лет, и я оказалась в плену.
Кавалеристы сказали нам: «Эвакуируйтесь, мы вынуждены отступать». А мы и не знаем, куда идти. В соседней деревушке Ожигово (сейчас ее больше нет) жили наши дедушка с бабушкой и невестка с пятью детишками. Дядья воевали. А других родственников нет. К кому ехать? Долго нам раздумывать не пришлось – на следующий же день началась стрельба. Попрятались мы по погребам. Кто остался жив, а кого так и засыпало в этих погребах… Вышли – деревня горит, танки, немцы с автоматами через плечо. «Шинель, шинель!» – кричат. Я только много дней спустя поняла, что это они не шинель просят им дать, а приказывают «шнель» – «быстрее».
Больше мы никогда нашего дедушку не видели
Дедушка в своей деревне нашел лошадку, отправил на ней невестку с детьми, так они немцев даже и не увидели, спаслись. А бабушку за нами послал, она прибежала, хотела нас увести в Ожигово, но было уже поздно. Дедушка не выдержал, пришел сам за нами. Так бабушка и дедушка вместе с нами оказались в плену. Деда очень быстро увели от нас – один предатель донес, что его сыновья воюют. Больше мы никогда нашего дедушку не видели. О его судьбе мы узнали только после войны: его расстреляли.
Дед был высокий, сильный, умный. Работал лесником. Если в деревне начиналась драка, сразу звали: «Семен!» Он приходил и быстро разнимал драчунов. Мог спастись от немцев – до Ожигово они не дошли, но его большое доброе сердце не позволило ему одному спасаться, без детей и внуков.
Немцы в нашей деревне были недолго, неделю примерно. А потом всех деревенских, кто остался в живых, погнали за собой. Кто идти не мог, стреляли на месте. Скотину деревенскую тоже всю забрали. И гнали ту скотину впереди нас.
По всей Белоруссии стояли виселицы с повешенными
И шли мы вместе с немцами до самой Белоруссии. Сквозь войну, сквозь бомбежки. Старых, слабых убивали. Помню, после бомбежки на кустарнике одеяльце детское и тельце младенца на нем. Как летело от взрыва, так и осталось. По всей Белоруссии стояли виселицы с повешенными, их не давали снимать.
В одну из бомбежек мне осколком задело бедро. Я истекала кровью, немец-врач меня перевязал.
Нас ничем не кормили. Что найдешь, то и твое. У младшей сестренки от цинги в щеке дыра образовалась насквозь. Помню, лошадь лежит убитая. Съели мы эту лошадь. Каски солдатские, что вокруг валялись, подбирали, в них и варили. Где картошку найдем, где свеклу. В одном озере раки просто кишели, так много их было. Тоже их варили.
Сима, там твою дочку убили у столовой!
В одной из белорусских деревень остановились надолго. Мы, дети, ходили с котелками побираться в школу, где немцы сделали свою столовую. Я была самая маленькая и щупленькая. Увидят меня: «Киндер, ком!» Давали шоколад, хлеб, наливали в наши каски суп, кашу.
Налили мне как-то в каску суп. Понюхала – аж голова закружилась от голода. Одна не стала есть. Несу каску бережно маме с сестренкой. Вдруг вижу: сидит громадный рыжий немец. Манит меня, хлеб протягивает. Как же я обрадовалась! Подошла, а он внезапно на меня автомат наставил и холостыми очередь как даст. Я упала и потеряла сознание. Весь суп на себя опрокинула. Успела только услышать грубый мужской гогот.