Ольга Рожнёва – Православные христиане в СССР. Голоса свидетелей (страница 15)
Сам я войну смутно помню – она началась, когда мне было полтора года.
Наш город два раза оккупировали немцы. При отступлении взрывали предприятия, дома. Люди жили в землянках, там были и животные, и птицы. Топить было нечем – зимой холодно. Ходили по ночам и ломали заборы. Тогда все дома были частными. И я помню, как отец ночами сторожил, чтобы не унесли забор, калитку или ворота.
Помню 1947 год, когда мне было семь лет. Тогда была карточная система – на карточки выдавали хлеб. И чтобы его получить, нужно было в очереди простоять день и ночь. Мать меня брала с собой еще шестилетним-семилетним в ночь: сидишь, люди пересчитываются в очередях. Получали какой-то кусок. Хлеб пекли не из чистой пшеницы, а из ячменя, кукурузы, овса с разными примесями – и такому мы были рады.
Света тогда электрического не было – все разрушено. Жили даже не при лампах – лампы считались роскошью, потому что стекол для них не выпускали. А был коптильник: наливали керосин, фитилек – как лампадка. И этим освещали. Когда я учился в школе, не было тетрадей, бумаги, карандашей, пользовались перьевыми ручками и чернильницами-непроливайками, которые, однако, всегда проливались. А бумагу разыскивали где-нибудь на свалках, оберточную бумагу. На ней и писали. Все это было где-то до 1949 года.
Безбожники готовились к тому, чтобы лишить людей веры
За годы моей жизни много было интересного и много печального, скорбного для верующих людей и для Церкви.
До 1954-го еще было терпимо: Церковь и верующих людей не очень притесняли, а уже с 1954 года началось давление на верующих. Было тайное указание властей: никого из активных верующих не принимать в церковные двадцатки, чтобы они не создавали своим авторитетом религиозную настроенность населения, чтобы не было проявления заботы о ремонте церквей и так далее. Безбожники готовились к тому, чтобы лишить людей веры и Церкви.
Как я в школе был изгоем
Я уже с пятнадцати лет стал псаломщиком на клиросе. Когда учился в средней школе, с самого начала подвергался различным насмешкам и оскорблениям за то, что ходил в церковь. Часто вызывали в школу отца и требовали, чтобы он воспитывал меня в современном духе, чтобы я не был религиозным фанатиком. Но отец сопротивлялся. У него был мужественный характер. И он не давал согласия на мое вступление в пионеры.
Был я в школе каким-то изгоем, дразнили меня попом Гапоном – кличка такая. И в то же время проявлялось какое-то уважение со стороны и сверстников, и преподавателей, как-то они снисходительно относились, то есть понимали, что это время искусственного насаждения безбожия.
Пускай идет работать в колхоз, а не в церковь!
Когда я окончил среднюю школу и хотел поступать в семинарию, это был уже 1958 год – период сильных гонений на Церковь. Молодежь изгоняли из храмов. Молодых священников до тридцати пяти лет лишали регистрации и посылали трудиться на гражданскую работу, причем их нигде не принимали. Храм, где я был псаломщиком, закрыли, и я остался без работы, а тогда, во времена Хрущева, вышел закон: того, кто не работает два месяца, считать тунеядцем и отправлять на поселение в Сибирь. Но этого мне удалось избежать. Я устроился сторожем в другую церковь.
В семинарию поступить тогда было очень сложно. Настоятели боялись давать характеристику и посылать молодежь в семинарию, и всяческие уполномоченные по делам религии препятствовали продвижению молодых людей. Когда мне был двадцать один год, прихожане попросили архиерея и послали коллективное письмо с просьбой рукоположить меня во диаконы, так как у меня в молодости был голос прекрасный, знания и все… Я уже был женатым.
Но уполномоченный был такой в Краснодаре – Бабушкин, противник всякого рукоположения, особенно молодежи. Он говорил про меня: «Пускай идет работать в колхоз, а не в церковь!» И тогда я решил написать прошение в епархию. В несколько епархий. Здесь, в Астрахани, был такой архиепископ Павел (Голышев), который имел двойное гражданство – французское и русское. И с ним в то время считались. Боялись, что за границу попадут сведения о бесчинствах атеистов. Тогда архиепископ Павел рукоположил меня во диаконы на свой страх и риск.
И уполномоченный скрипя зубами выдал мне регистрацию как служителю культа. Направили меня в храм святителя Иоанна Златоуста, где я прослужил сорок шесть лет, минус шесть лет, которые я служил на кладбище настоятелем. И здесь же, в этом храме Иоанна Златоуста, я настоятелем более тридцати лет и благочинным округа.
Гонения на верующих
На богослужение пробирались исключительно семьи верующих. Особенно бабушки приводили своих внуков. А семнадцатилетних – двадцатилетних тогда в храме не было. Не было венчаний. Крещения совершали тайно, открыто было опасно. Уполномоченные специально разработали бланки для Крещения – голубые для города и розовые для сельской местности. В них требовалось указать ф. и. о. родителей, место их работы, место работы крестных, и все эти сведения в конце месяца передавались уполномоченному по делам религии, который их рассортировывал по районам и посылал в партком. А коммунисты вызывали этих людей на ковер – лишали работы или еще как-то наказывали.
Очень тогда духовенству было напряженно. Соборование разрешали совершать, но чтобы присутствовал при болящем только один человек. Если два человека присутствуют – это считалось уже молитвенной организацией. Тогда обвиняли священника в том, что он устроил молитвенный дом и в присутствии многих совершает богослужение. Причащения совершались часто, напутствие болящих, ибо много было верующих. Отпевание на дому и освящение квартир строго-настрого запрещались. И если уполномоченный узнавал, что где-то священник освятил квартиру или отпел, то лишал его регистрации. А лишенный регистрации священник лишался права служить и быть материально обеспеченным.
Как мешали верующим праздновать Рождество и Пасху
В советское время на Пасху и Рождество специально организовывали группы комсомольцев, которые нарушали благолепие и порядок в храме. То есть, во-первых, не пускали никого из молодежи. Ныне здравствующий старейший протодиакон Виктор Буряков тогда не носил бороду, ему было лет тридцать пять. Он пришел под Пасху в десять часов вечера на службу, а его милиция не пропускает как молодого человека. Он начал объяснять, что он протодиакон, но никто ему не верил, пока не вышли настоятель и священники и не засвидетельствовали, что это действительно протодиакон. Только тогда его пропустили.
А так устраивали площадки, кино показывали около храма. Вот здесь у нас пожарные были напротив за пятьдесят метров, даже за тридцать метров. И здесь специально в пасхальную ночь показывали бесплатное кино для того, чтобы молодежь отвлечь от храма и поглумиться – помешать богослужению. Включали громкоговорители.
Пускали в храм на праздники пьяную молодежь, чтобы они выкрикивали в церкви какие-нибудь скверные слова или мешали совершению богослужения. В Покровском соборе тогда служил архиепископ Михаил (Мудьюгин). И вот во время службы стали уносить плащаницу. А плащаница стояла на подставке из кирпичей, и комсомольцы начали бросать эти кирпичи над головами людей – так они их «убирали». Страх был, что кого-то могут убить или покалечить. Архиепископ побелел тогда просто.
Верный непоколебимый пастырь
От Горького до Астрахани не было ни одной открытой церкви, действовал только Покровский кафедральный собор. В этом соборе служил митрофорный протоиерей Павел Нечаев, единственный священник с 1937 года, который был стойкий в вере. Затем во время войны собор закрывали на полгода, чтобы сделать там хранилище зерна.
А отец Павел служил на кладбище на улице Софьи Перовской, где тогда не было храма, а одна маленькая часовня человек на десять. Он совершал там богослужения, а тысячи людей стояли на морозе, на ветру и молились. Это был подвиг старца, который прожил долгую жизнь, девяносто лет, и оставил глубокую память о себе среди народа как верный непоколебимый пастырь Русской Православной Церкви.
Время отречения людей малодушных
Время было сложное. В Астрахани была единственная епархия, в которой не прекращался колокольный звон. Не препятствовали, боясь архиепископа, что он разнесет по миру – во Франции и везде. Церквей было мало. В городе – шесть, а в огромной епархии всего четырнадцать, считая сельские. Духовенства не хватало. Некоторые храмы по селам были закрыты, пока подбирали кадры для духовенства.
Это было время отречения людей малодушных; нестойкие в своих религиозных убеждениях, даже духовенство, оставляли свою деятельность, шли в атеисты. Первым был Осипов, преподаватель Ленинградской духовной семинарии. Местный протоиерей Иоанн Кубин отрекся. Они потом стали делать пакости Церкви, высмеивать веру и так далее.
Ты руками машешь и заставляешь их петь
Уполномоченный строго следил за тем, чтобы молодежь не допускали в храмы, не причащали, не помазывали освященным елеем, и стояли комсомольские пикеты, не пускавшие молодых на службу. Но люди стойкие все-таки побеждали их своими убеждениями и водили молодых в храм.
В то время нельзя было петь Символ веры с народом. Как-то раз на праздник в наш храм пришел уполномоченный, и я, как диакон, обернувшись к народу, начал петь «Верую», руками махал. Он увидел это. На другой день вызвал меня на ковер и обвинил: