Ольга Романова – Игра в Апокалипсис (страница 5)
Мальчик с последней парты открыл электронный учебник и начал что-то невнятно бубнить, медленно накручивая рыжий вихор на указательный палец.
– Хватит, Петров. Твоё ораторское искусство даже меня заставит возненавидеть физику. Остальное, вы прочтёте дома, – хлопнув рукой о рваные джинсы, Калерия Владимировна закрыла экран.
Дверь приоткрылась и в класс заглянула довольная мальчишеская мордочка.
– Можно войти?
– А я уж подумала, что ты умер в своём туалете. Быстрее садись на место. Кто-нибудь, передайте нашему Гурьяну ссылку на текст. Для всех остальных, я покажу на практике, как работает закон тяготения. Конечно, живи мы хотя бы лет десять назад, я бы смогла показать вам, как падает настоящее яблоко; только что сорванное…, – Калерия Владимировна поймала себя на мысли, что воспоминания детства, внезапно нахлынувшие на неё, предательски вцепились ей в горло. – К счастью, – печальней положенного вздохнула она, – в наш век технологий вашим родителям не нужно больше заботиться о приготовлении пищи, часами простаивая на кухне. Как вы знаете, готовые завтраки, обеды и ужины, красиво упакованные в нано-кастрюли, позволяющие мгновенно приготовить всё что угодно, можно купить в любом супермаркете. А яблоки…, Кому интересно, как выглядели немытые фрукты, найдёте картинку в интернете.
– У Ньютона есть яблоко, – неожиданно для всех, сказала Зоя. – Я знаю.
Ньютон опустил голову к самой груди и тихо прошептал:
– Предательница.
– Это правда, Ньютон? – не скрывая своего удивления, спросила учительница.
– Яблоко у него в портфеле. Он его всё время носит с собой, – тихо добавила девочка.
– Потому что это мамино яблоко, – прошептал мальчик.
Он злился на Зою, и на себя, что доверил тайну глупой девчонке, и на Калерию Владимировну с её дурацким смайликом, который угрожающе щерился на него беззубым ртом. Ему хотелось крикнуть: «Какое ваше дело, что находится в моём портфеле?» – но всё, что он мог, – беспомощно зажмуриться, в надежде, что его поймут и оставят в покое.
Яблоко напоминало ему об ушедших родителях. «Герои космоса, по зову Империи отправившиеся покорять просторы вселенной, отдавшие жизнь во славу отечества», в сердце мальчика, в отличие от бездушного мира, слишком быстро похоронившего его папу и маму, всё ещё были живы. Бабушка с дедушкой не пытались «опустить внука на землю», вопреки мнению многих, считающих, что мальчик должен жить в реалиях этого мира. Так же, как когда-то, не помешали дочери, ради безумной идеи, пожертвовать счастьем двухлетнего сына.
Дедушка рассказывал, что от погибшего в тот год сада, осталось лишь несколько яблок. Он хранил их, сколько было возможно. Через год яблоки сгнили, все, кроме одного. Последнее яблоко цвета нежнейшего перламутра с румяным бочком, припудренное ветром, с тонким ароматом жаркого лета, оставалось не тронутым смертью. Ньютон верил, пока яблоко с ним, с мамой и папой ничего не случится.
Всей своей пышущей страстью, Калерия Владимировна надвинулась на мальчика желая зреть чудо лично.
– Ньютон, можно мне взглянуть на твоё яблоко?
Мальчик сидел в растерянности: не желая делиться тайной, не смея перечить учителю. Бесконечность невинных глаз, обрамлённых густыми ресницами, молила не трогать его.
– Только взглянуть?
– Да, Ньютон. Посмотрю и сразу отдам.
Ньютон обречённо вздохнул и вынул из портфеля яблоко. По мере того, как взволнованная учительница медленно, забвенно склонялась к заветному плоду, смайлик на её футболке всё больше сжимался в гримасу счастливой смерти. Она схватила яблоко так быстро, словно опасалась, что кто-то его отнимет из влажных, учительских рук. Победный клич пронёсся над классом:
– Вот!
Калерия Владимировна вскинула руку с полученным трофеем, словно Свобода на баррикадах.9
– Все смотрим сюда! Вот оно, настоящее яблоко и сейчас, дети, я покажу вам, как работает гравитация!
Ньютон вскочил из-за парты.
– Нет! – крикнул обманутый мальчик. – Это мамино яблоко! Вы обманули меня! Вы…, вы…
– Стой, где стоишь, Ньютон, – грозно сказала учительница. – Или тебе придётся покинуть класс.
Сердце Ньютона сжалось. Горечь, обида, отчаяние смешались в потрясённом сознании в одно, неудержимое желание покоя; вернуть всё обратно, как будто ничего не было: ни законов, ни правил, ни школы, ни самого мира, укравшего его тайну. Из-под зажмурившихся век капали слёзы, чистые, как вода в отражении Духа. «Пусть яблоко не упадёт, пусть яблоко не упадёт…», – молило детское сердце.
Тишина упала откуда-то сверху огромной гудящей мухой, рвущим пространство набатом, бьющимся о призрачное стекло вселенной. Послышались смешки: один, за ним, другой и вот уже весь класс смеялся безудержно, как только может смеяться детская, свободная радость. Ньютон открыл глаза. Возле классной доски стояла Калерия Владимировна в позе укушенного червём коршуна, с застывшей рукой, и с изумлением смотрела на яблоко, зависшее в метре от пола.
– Этого не может быть, этого не может быть, – бормотала она привычное заклинание взрослых, всем своим наученным естеством отвращаясь от непонятных, неправильных, а значит, опасных для жизни явлений.
С опаской, как к дикому зверю, Калерия Владимировна приблизилась к яблоку; чуть тронула его, отпрянула; набрав в лёгкие как можно больше воздуха, подошла, накрыла яблоко руками и с силой надавила на него, с единственным желанием исполнить закон.
– Сейчас это яблоко упадёт. Существует закон…, – давила она, – по которому…, – давила она сильнее, – все яблоки… должны… падать… на землю. Ничего не понимающая Калерия Владимировна давила и давила на яблоко, пока измученный смайлик окончательно не прилип к мокрой груди, изображая неведомый ужас, внезапно вырвавшийся из-под контроля «физички».
Прошло несколько минут, прежде чем силы покинули учительницу.
– Это не по правилам, – только и сказала она, с опаской отодвигаясь от яблока.
– Чьим, Калерия Владимировна? – хохотал, рыжий мальчишка.
Калерия Владимировна, задумчиво, посмотрела на рыжего мальчика, потом на яблоко, затем на Ньютона.
– Забери своё яблоко, – строго сказала она, – и никогда, слышишь, никогда не приноси его в школу.
Радости мальчика не было пределов. Приблизившись к чуду, он подставил под яблоко тёплые, маленькие ладошки и оно упало в них, как и положено, по закону.
Игра в Апокалипсис
Огромный красный шар нёсся к земле. Время остановилось. Говорят, за мгновенье перед смертью, можно увидеть всю свою жизнь. Бабушка Шнекке не верила в подобные глупости.
Вера её была конкретной, земной. Она верила в то, что можно было потрогать, съесть или увидеть. Каждое утро бабушка Шнекке, с высокого места, наблюдала, как солнце восходит над горизонтом, и она свято верила, что завтра оно снова взойдёт для неё и миллионов таких же, как она, бабушек.
Вся её размеренная жизнь, плавно перетекающая изо дня в день, была лишена разного рода глупостей. Она жила – потому что жила, так же, как и её предки тысячи и тысячи лет – скромно, трудолюбиво и плодовито, бесконечно уверенная в правильности своей жизни.
– Ох уж эти люди, – вздыхала она, обычно по понедельникам, – и всё им неймётся. Ходят, и ходят, туда-сюда, только что землю сотрясают понапрасну. Нет, чтобы дома сидеть, да внуков растить. Всё бегают, неприкаянные.
По субботам, она ругала нетрезвого дворника, выходившего раз в неделю мести улицу, на которой она жила:
– Вона, разбушевался, окаянный. Смотри, какую бурю поднял. Света белого не видно. Словно чёрт на поминках…
Бабушка Шнекке не была злой. Просто, она любила порядок. Солнце восходит на востоке и заходит на западе, день сменяет ночь, всё рождается и, в положенное время, умирает. Так было и так будет. Сколько, она не знала; да и незачем ей было знать, что будет потом и сколько это «потом» будет. Она жила настоящим, всегда только настоящим, не помня прошлого и не задумываясь о будущем.
Дети её давно выросли и обзавелись собственными семьями, и сейчас, бабушка Шнекке жила для них, помогая чем можно.
С самого утра она готовилась отправиться к старшему сыну, «смотреть маленького». Внуки были её гордостью, верой и смыслом жизни.
– Ну а чем ещё жить, – искренне удивлялась она, – как не внуками? Неужто, как этот старый, одинокий бездельник, дурацкими картинками?
Она не любила художника, жившего неподалёку. И не потому, что он был неряшлив и бос. Не потому, что вечно смотрел на небо, не замечая её, бабушку Шнекке, да и вообще никого: ни букашку, ни человека. Она не любила его потому, что своими «дурацкими картинками» он рушил мир, её мир, такой понятный, правильный и всегда предсказуемый.
– Ну, где это видано, чтобы небо было зелёным, а трава синей? – возмущалась бабушка Шнекке. – У кошки четыре ноги, а не шесть, и не бывает красных воробьёв. Чем краски переводить, лучше бы улицу мёл. Всё толку было бы больше. Зачем рушить порядок? Порядок был до нас, и будет после нас. Порядок – основа всего!
Художник любил свободу.
– Живёт как ветер и умрёт, – никто не вспомнит, – не унималась бабушка Шнекке.
Художник её не слышал или делал вид, что не слышит и продолжал малевать свои картины: жёлтые облака на чёрном беззвучном небе, белые хлопья тумана и огненную росу на розовых лепестках лилий.
Бабушка Шнекке вздыхала и продолжала жить дальше. Люди её не трогали. Больше людей она опасалась птиц, поэтому старалась не выходить из дома, если слышала грубое, не красивое карканье.