Ольга Пустошинская – Чёртово племя. Часть вторая (страница 9)

– Нет у меня термометра, – покосился Минька.

– Так из дома возьми, когда в увольнение пойдёшь.

– Оставь его в покое, Володька, – вмешался смуглый кадет с узкими чёрными глазами, – у него отец мулла, священник, а ты учишь его обманывать.

Миньку клонило в сон. Он укрылся с головой одеялом и проспал до самого обеда, даже болтовня и смех кадет ему не мешали.

Всё же в болезни была своя прелесть. Четыре раза в день поварёнок приносил щи, кашу с мясом, кисель и французские булки. Минька сидел в тепле, наблюдал через стекло, как маршируют на плацу кадеты, слушал, как Юнусов молится на пустую кровать в углу: «Алла! Алла!» – и читал книгу про гипноз, которую одолжил ему фельдшер.

Другие больные развлекали себя разговорами. Минька с удивлением узнал, что раньше по праздникам в корпус приходили девицы из женского института или же кадет приглашали к ним.

«Так вот зачем нас заставляют танцевать, чтобы перед девчонками не опозориться», – догадался Минька. Сам он втихомолку танцы не одобрял, лишь терпел, считая пустой тратой времени. Учитель делил ребят на пары: один кадет был за даму, второй за кавалера, потом менялись. Разучивали под музыку полонез, менуэт, лансье, кадриль, вальс и русские танцы.

– Теперь не приглашают, после одного случая, – с сожалением сказал Ефимчук. – Наши кадеты ухлёстывали за девицами, записочки передавали через одного учителя. Один кадет по фамилии Обметко влюбился в хорошенькую институтку, а за ней другой ухаживал. Обметко просил её дать фотографию, чтобы смотреть и вздыхать ночами, а девица не дала. И тогда кадет поспорил, что проникнет в институт и сфотографирует свою возлюбленную.

«Ого, какой смелый! – восхитился Минька. – Как же у него получится?»

– Вот что он придумал. Прифрантился, усики подкрутил, надел штатское и вдвоём с другом явился в женский институт, прямо к начальнице. Мы, говорит, корреспонденты из столицы. Наша газета с интересом следит за образованием молодежи и будет признательна за статью. Мы, говорит, много наслышаны об исключительно успешном ведении дела и просим разрешения осмотреть институт, сделать несколько фотографических снимков. Если начальница позволит снять её в кругу выпускных институток, будет просто великолепно. Начальница была польщена таким вниманием. Кадеты делали снимки, и возлюбленную Обметко тоже сфотографировали, хоть она этого очень не хотела.

Пари он выиграл, но в тот же вечер директор получил письмо от начальницы института, она требовала исключить из корпуса лжекорреспондентов. Девицу отчитали за неумение держать себя перед столичными гостями. Она рассказала, что это были за гости. Кадет надолго посадили под арест, едва не исключили. Начальница теперь не приглашает кадет.

– Жалко… – вздохнул Минька.

– Ты не много потерял, маленьких на вечера не зовут. На Рождество у нас свой праздник будет, гости придут. Если повезёт, то пройдёшь тур с генеральской дочкой.

От разговора о балах перешли к спектаклям, а потом вспомнили про фокусы, которые показывал Минька. Кто-то пробовал повторить фокус, подвешивая мячи за леску.

– Вознесенский, расскажи секрет, ну как ты это делаешь? – пристали кадеты.

– Надо много репетировать, вот и всё, – небрежно ответил Воробей и отложил книгу. – Я ещё гипнотизировать умею.

Ефимчук фыркнул и взбил чуб.

– Ты, что ли, гипнотизёр?

– А хоть бы и так.

– Ловкий! А загипнотизируй меня.

– Да пожалуйста! Ложись на кровать, сейчас внушу тебе, что ты лёгкий, как пёрышко.

– И что с того? – усмехнулся Ефимчук.

– По комнате летать будешь.

Кадеты рассмеялись, а Володя громче всех. Не поверил, ясное дело. Он лёг и, дурачась, сложил руки на груди, изображая покойника.

– Голова становится лёгкой, невесомой, – начал Минька тягучим, сонным голосом, – руки, ноги, всё тело становятся лёгкими, как пух. Глаза закрываются… Ты, кадет Ефимчук, хочешь спать…

Кадеты сгрудились у кровати, усмехались и подтрунивали над Минькой.

Ефимчук приоткрыл один глаз:

– Зря стараешься, я спать не хочу.

– Дыхание медленное, спокойное, ровное, – бубнил Воробей. – Всё путается в голове, всё стирается, всё исчезает. Тобой всё больше овладевает дремота…

Внезапно Володьку приподняло над кроватью. Тот судорожно дёрнулся и взмахнул руками.

– Что ты делаешь, опусти меня!

– Это гипноз, Ефимчук, – рассмеялся Минька, – веришь теперь, что я умею гипнотизировать?

– Верю, верю, опускай ради бога!

– Пожалуйста! – Воробей отвернулся, и Володя упал на кровать.

Кадеты окружили Миньку, загомонили. Говорили, что он талант и сможет работать в цирке иллюзионистом, вырывали друг у друга из рук книгу «Гипноз и внушение» профессора Грассэ, фантазировали, как весело было бы загипнотизировать учителя на проверочной работе, всё переписать из учебника и получить по двенадцать баллов.

Воробей заскучал. Ему надоело валяться целыми днями в постели и ничего не делать, надоело глотать горькие порошки. Во дворе ребята с криками штурмовали Измаил и, кажется, уступали туркам, а всё потому что Воробей не с ними, уж он бы задал жару!

На утреннем осмотре Минька заявил врачу, что чувствует себя здоровым.

– Разрешите вернуться к командиру!

Врач заглянул в журнал, обстукал Миньке спину и грудь, выслушал через трубочку и сказал, что после обеда ему отдадут форму и проводят в роту.

В танцевальном зале гремела музыка.

– Раз-два-три, раз-два-три! – считал учитель Белов, щеголевато одетый молодой человек. – Сумароков, что вы скачете козлом? Мазурка – это лёгкость и грация, это полёт! Вознесенский, возьмите Миловского за руку… Кто из вас дама – вы или он? Раз-два-три! Носок тянем!

– Глупейшее занятие… зачем нам эти танцы? – проворчал Севка и обежал стоящего на одном колене Миньку.

– Раз-два-три… поменялись! Будете танцевать с девицами, старайтесь не наступать на подолы чаще трёх раз за тур, – пошутил учитель и засмеялся.

– С какими девицами? – удивились кадеты.

– Как, вы не знаете? На Рождество будут гости. Но увы… увы! На праздник пойдут не все, только те, кто прилежен и у кого не менее одиннадцати баллов по дисциплине… Не возмущайтесь, господа, не гудите. Полонез!

Никогда ещё поведение кадет не было таким образцовым. Они старательнее учились и одолевали учителей просьбами исправить низкие баллы. Второгодник Лосев смотрел на эту суету с презрительно оттопыренной губой: он прочно занял место в разряде ленивых кадет, а таких не брали на праздник.

«Небольших способностей, крайне ленив», – писали воспитатели в характеристике. Петьку лишали сладкого, впрочем, он ухитрялся обменять всякую дребедень на булки и пирожные, выманивал их у младших кадет угрозами или лестью. Лосева не отпускали в увольнение и оставляли столбом у печки. Всё это вместе взятое должно было сделать из лентяя прилежного кадета.

– Старайтесь, зубрилы, старайтесь, – бурчал он, сидя на подоконнике и жуя пирожок, – все вы подлецы и фискалы.

– А ты, Лосев, на третий год остаться хочешь? – поддел Минька.

Петька обозлился и показал кулак.

– Вот ты скотина, Лапоть! Фискал и подлиза! Попадись ты мне, я тебе загну салазки!

– Ну? – исподлобья посмотрел Минька на Лосева, и у того шевельнулись отросшие волосы, как от дуновения ветра. – Ты когда рубль отдашь? Проспорил – отдавай.

– Фу ты чёрт, связался с тобой… Сказал – отдам. Поди прочь, – пробормотал Петька.

Минька любил Рождество, для него это был двойной праздник. В актовом зале установили высокую ёлку, украсили стеклянными шарами, гирляндами из разноцветных флажков, конфетами, пряниками, облитыми голубой сахарной глазурью. Хорошо пахло хвоей, морозом и свечным воском.

До переезда в город Минька такую роскошь видел только в книжках: у них в селе на Рождество ёлок не наряжали и подарков не дарили. Воробей изумился, когда батюшка в первый год повёл его на ёлку, устроенную супругой губернатора Александрой Фёдоровной.

Боже мой, какая это была ёлка! Огромная, до самого потолка, от макушки до низа украшенная серебром и золотом, флажками, гирляндами, хлопушками, зеркальными висюльками и стеклянными игрушками: петушками, белками, крохотными балалайками, снежинками и ещё много чем.

Минька смотрел на это великолепие с открытым ртом, чувствуя себя самозванцем. Мамка, Царствие ей Небесное, говорила, что ёлка – господская забава, а им, беднякам, не до жиру, быть бы живу. А как бы хорошо устроить для сельских ребят такую ёлку! Ну пусть не такую, поменьше, но непременно наряженную, с бумажными цепями и свечками. Хороводы водить, песни петь… А после чай пить с конфетами и печеньем курабье.

К вечеру стали собираться гости. Были среди них и дамы, и девочки – дочери воспитателей и учителей, румяные с мороза, весёлые, причёсанные по-взрослому и одетые в шёлк и кисею. Тонкий аромат духов смешивался с запахом хвои. Воробей с опаской смотрел на длинные подолы девичьих платьев: а вдруг он будет танцевать и наступит?

Кадеты толпились у стены, перешёптывались, смущённо посмеивались, и никто не решался подойти и заговорить с барышнями, даже опытный Ефимчук, который хвастал в лазарете, что у него есть одна институточка, красивая, как майская роза.

Оркестр заиграл вальс Чайковского, и среди Минькиных товарищей произошло оживление. Директор корпуса подал пример – пригласил на танец полноватую блондинку в голубом. Та с улыбкой протянула руку.