Ольга Пустошинская – Чёртово племя. Часть вторая (страница 8)

Подумать только, как бежит времечко! Казалось, что совсем недавно на дворе стоял сентябрь и Минька маршировал на плацу со своей ротой. И вот обернуться не успел, а уже зима пришла. На том месте, где он вышибал городки, высилась ледяная крепость, возведённая сообща кадетами. Её назвали Измаил и отбивали у «турок» с большим азартом.

Сначала, как полагалось, вперёд выходил Суворов, выбранный из кадет-старшеклассников, и объявлял:

– Я с войсками прибыл сюда. Двадцать четыре часа на размышление – воля. Первый мой выстрел – уже неволя, штурм – смерть!

Турки – воспитанники из второй роты – кривлялись и ехидничали:

– Скорее небо упадёт на землю и Дунай потечёт вспять, чем Измаил сдастся! Убирайтесь отсюда!

Войско выжидало несколько минут, надеясь, что турки одумаются, затем Суворов давал команду на штурм. Сражались с таким ожесточением, будто отбивали крепость у противника по-настоящему, доходило дело до синяков и разбитых носов. Не бывает сражений без крови.

А как весело было катиться с ледяной горы на салазках! Дух захватывает, ветер свистит, снежинки в лицо бьют. В корпусе Минька впервые попробовал кататься на коньках-снегурках. В Ефремовке ребята мастерили деревянные коньки с жестяным ободком для лучшего скольжения, приматывали намертво к валенкам и отлично катались.

По воскресенья Дударь устраивал лыжные походы для тех, кто оставался в корпусе. Минька однажды отказался от увольнения, так ему захотелось опробовать лыжню.

Ребята уверяли, что лыжи надо смазать вазелином, тогда они сами будут лететь по снегу, и палок не надо. Воробей сбегал к фельдшеру, выпросил немного вазелина и тщательно натёр лыжи.

Сразу после молитвы и завтрака вышли из корпуса и спустились к замёрзшему Уралу. День выдался морозным, тихим и солнечным – в самый раз для лыжной прогулки. Впереди полковник Дударь поставил опытного Беликова, за ним тянулись остальные. Минька на лыжах бегал плохо, поэтому шёл в самом хвосте, за ним тащился Миловский.

Глядя на него, нельзя было удержаться от смеха: лыжи Севке только мешали. Командир запретил туго затягивать ремешки креплений, чтобы неумелые кадеты не вывихнули при падении ног. С Миловского слетали лыжи, он проваливался в снег по пояс, неуклюже пытался подняться.

Минька хохотал.

– Смейся, смейся… – пыхтел Севка, – у нас в Туркестане снега не бывает, где бы я научился? А ты отчего не умеешь кататься, как лыжебежец Бычков? У тебя снега каждую зиму вон сколько. – Он показал рукой в шерстяной перчатке на белую степь, раскинувшуюся на сотни вёрст.

– Хват! Подымайся, вон как отстали с тобой…

Через час с небольшим подошли к казачьему селу с глубоким оврагом на краю.

– Здесь отдохнём и обогреемся, – обрадовал Спартанец и вдруг оживился: – А вы знаете, ребята, что это село – бывшая столица Емельяна Пугачёва?

Он рассказал, что здесь стояла изба казака Ситникова, называемая государевым дворцом, с золотыми палатами, потому что стены комнаты, которую занимал Пугачёв, были обиты сусальным золотом. На крыше развевался жёлтый штандарт с двуглавым орлом.

Минька посмотрел на скромный угловой домик в три окошка и удивился: какой же это дворец? Может, внутри такая красотища, что ахнешь?

– Пётр Порфирьевич, а можно посмотреть золотую палату?

– Избы Ситникова уже нет, кадет Вознесенский, её купили другие люди, сломали и построили новый дом… Ну-с, кто идёт греться и пить чай?

Минька замёрз в шинельке и с удовольствием подумал о чашке горячего сладкого чая, охотно сбросил лыжи и прошёл за Спартанцем в дом. Сидя в кухне на скамье, Воробей дул в кружку, потягивал чаёк, чувствуя, как тепло расходится по телу и щёки начинают гореть.

– А здорово в походе, да? – посмотрел он на Севку. – В другой раз ещё пойдём?

Тот ответил без колебаний:

– Разумеется.

Минька глазел в окно на овраг, где катались старшие кадеты. Они бесстрашно мчались с крутых склонов, вздымая облака снежной пыли, и так здорово у них получалось, что Воробей позавидовал.

– Пойдём? – мотнул он головой на окно. – Скатимся с горы по разику.

Ему казалось, что если выбрать не такой крутой спуск, то съехать в овраг будет легко. Смело подошёл к краю и сильно оттолкнулся палками. Не успел Минька опомниться, как перед глазами всё завертелось, он ткнулся носом в сугроб. Поднялся под смех ребят, вытер облепленное снегом лицо.

– Не умеешь, смотри, как надо! – крикнул Севка. Ему, наверно, тоже казалось, что с невысокого склона съехать будет просто даже новичку.

Миловский не удержался на ногах и упал, покатился кубарем. Раздался треск.

– Что у вас случилось? – забеспокоился Спартанец.

– Лыжа сломалась… – Севка чуть не плакал. У него оказалась сломана не только лыжа, но и бамбуковая палка.

– Руки и ноги целы, а лыжи – ерунда. Неудобно, но идти можно и на сломанных.

Командир отдал Севке свои палки и велел всем кадетам трогаться в обратный путь: день клонился к вечеру.

Мороз усилился, задул ледяной ветер, и старшие кадеты побежали быстрее. Вереница лыжников растянулась. Беликова, который шёл далеко впереди, Минька видел как тёмную точку на ярко-белом снежном поле. У него сильно озябли руки в мокрых перчатках, в сапогах хлюпало, пальцы закоченели.

На Севку было жалко смотреть. Снег прилип к подошвам сапог, Миловский терял лыжи, падал, вставал и снова падал.

– Так мы и до утра не дойдём, – проворчал Воробей, отворачиваясь от ветра. – Давай поменяемся лыжами, я получше тебя хожу.

Севка не стал возражать. Скинул лыжи и непослушными пальцами затянул ремешки.

Пока провозились с лыжами, совсем потеряли из виду товарищей. Ветер разгулялся по степи, заметал лыжню. Вокруг простиралось сплошное белое поле, теперь Минька слабо представлял, в какую сторону двигаться, и напугался. Дядя Семён рассказывал, было дело, как легко заплутать зимой в степи. Он сам часто ездил с обозом на ярмарку, знал не понаслышке.

«Отстал от обоза в пургу – всё, бабе можно в поминальник записывать», – говорил он, попивая на кухне чаёк. Ямщикам ещё не так плохо, у них лошади есть, они дорогу чуют. А у Миньки никого. И зачем ему такое бесполезное умение – торкать глазами, лучше бы нюх собачий имел, чтобы след отыскать.

– Замёрзнем мы с тобой тут. – Севка повалился в сугроб. – Всё, я дальше не пойду. Буду ждать, когда меня отыщут.

Минька остановился, тяжело дыша, оперся о палки.

– Разнюнился, как баба, а ещё кадет. Вставай, до корпуса всего две версты осталось, – сказал он и добавил со злостью: – Вставай, или я тебя побью!

– Врёшь… Если бы две версты, мы бы уже в роще были. А где она?

Уговорами и угрозами Воробей поднял Севку, заставил идти вперёд. Вдруг в сумерках показалась чья-то высокая худощавая фигура, и друзья с облегчением узнали командира.

– Пётр Порфирьевич, мы здесь! – закричал Севка.

– Всё благополучно? Идти можете, кадеты?

У Миньки будто сил прибавилось от этого бодрого голоса, и он ответил за двоих:

– Так точно!

– Ладно. Держитесь за мной, не отставайте.

Бежать стало легче, ветер стих, и они быстро добрались до рощи, перешли по льду реку и с радостью увидели набережную и освещённый фонарями кадетский корпус.

– Понравилась прогулка? – усмехнулся Дударь, и друзья весело гаркнули:

– Так точно, господин полковник!

На другое утро Воробей встал с постели вялым, голова была тяжёлой, будто чугунной. На занятиях его всё тянуло лечь грудью на парту и хоть чуточку подремать. На уроке немецкого Минька не смог прочесть наизусть стихотворение, хотя ещё вчера знал его назубок.

– Что с вами, Вознесенский? – спросил учитель, глядя поверх очков. – У вас красное лицо. Заболели?

– Да… кажется. Разрешите сходить в лазарет.

– Разрешаю, идите.

Воробей вышел из класса под завистливые взгляды товарищей.

Миньку положили в лазарет. Перед этим фельдшер усадил Воробья на кушетку, едва выслушав жалобы, дал термометр и все десять минут глаз с него не спускал. Такая предосторожность была обязательна: некоторые хитрые кадеты потихоньку настукивали на градуснике высокую температуру, чтобы отдохнуть от надоевших занятий и строевой подготовки.

В лазарете он оказался не единственным больным, на кроватях лежали несколько ребят разного возраста.

– О, это же фокусник! – оживился Володька Ефимчук, взрослый кадет лет шестнадцати с пробивающимися усиками и пышным чубом. – Забыл твою фамилию…

– Вознесенский, – подсказал Минька.

– Точно. Ну что, Вознесенский, заболел или отдыхаешь от истории с математикой? Да не тушуйся, здесь все свои. Если хочешь, научу фокусу с термометром.

Воробей заинтересовался:

– А что за фокус?

– Хочешь ты, к примеру, назваться больным, а температуры нет. Берёшь градусник, настукиваешь температуру тридцать восемь и идёшь к фельдшеру. А потом – фокус-покус! – отдаёшь свой термометр ему. – И Ефимчук рассмеялся. – А в лазарете хорошо: тепло, светло… Спи сколько хочешь, отдыхай, книжку читай, в окно смотри.