Ольга Птицева – Фаза мертвого сна (страница 19)

В детстве я был очень сочувствующим мальчиком. Степень моей эмпатии переходила все границы разумного. Если на улице я видел брошенную всеми собачку, то начинал плакать от жалости. Сидящий у вокзала бездомный с обрубком вместо левой ноги вызывал во мне бурю переживаний, и мама ссыпала в его пластиковый стаканчик всю мелочь, что была в кошельке, лишь бы я согласился пойти домой и не гладить дядю по колену, нет, не тронь, дядя грязный!

Я не мог смотреть мультик про Леди и Бродягу, я рыдал, когда стадо антилоп затоптало Муфасу, так сильно, что маме пришлось окунуть меня в холодную воду. Сказка про Серую Шейку приводила меня в священный ужас, наверное, именно поэтому бабушка рассказывала мне ее снова и снова, мрачно подводя итог:

— Сопля у тебя выросла, Ритка.

Помню, как в третьем классе нашел в школьной библиотеке журнал с яркими картинками. Там была статья о пустынях — большая и красочная. Меня заворожили все эти барханы, океан песка с островками оазисов, равнодушные к жаре верблюды и высоченные кактусы. Но от описания красот автор быстренько перешел ко всяким ужасам, и я тут же расхотел прямо сейчас подхватить рюкзак и бежать в Сахару знакомиться с песчаными лисичками.

На картинке, занимающей добрую половину журнального разворота, был нарисован человек, которому жутко не повезло потеряться в пустыне. Его кожа ссохлась, глаза впали, а губы растрескались до крови, он полз куда-то из последних сил, его воспаленное сознание рисовало красоты оазиса, но то был мираж — еще одна злая шутка адского пекла. Кажется, я убежал в слезах, не помню точно, но картинка та засела в памяти, как и страх перед смертельной жаждой.

Именно ее я испытал, стоило открыть глаза. Рот пересох. Нет, не так. Язык, небо, десны и гортань будто насухо вытерли, просушили феном, а после натерли наждачкой. Я попытался сглотнуть, но слюны не было — вся она впиталась в подушку. Под щекой гадко хлюпало. Закрыть рот и стиснуть зубы, которые вдруг стали слишком большие для челюсти, получилось с третьей попытки. Я даже стонать не мог, все оставшиеся силы нужно было срочно бросать на спасение своей никчемной жизни.

В два вялых рывка встать с кровати, покачнуться, но устоять, схватить за стену и побрести в сторону ванны. Кран недовольно плевался ржавчиной, но мне было не до мелочей. Упершись лбом в край раковины, я принялся хватать воду губами и проталкивать в себя, хватать и проталкивать. Когда до меня наконец дошло, что все, даже спасительная влага, хорошо в меру, было поздно. Желудок, переполненный теплой ржавой жидкостью, всколыхнулся, сжался и исторг из себя все, что я успел проглотить за последние часы.

Собственно, этим всем была только вода. Ну еще вино, только это во сне, во сне же не считается? Не считается. Но рвота, медленно стекающая в забитый слив, была густой и красной, и пахла сивушно, и во рту оставляла мерзкий привкус похмелья.

Я уставился на нее, не зная, что делать дальше. Руки сами рванули кран на полную, тот взвыл и разродился мощной струей. Проточная вода пробила вековой засор раковины, и рвота исчезла в темной дыре, ведущем то ли в канализацию, то ли в преисподнюю.

Показалось. Почудилось. От обезвоживания и не такое приглючится. А еще жар, и болезнь моя необъяснимая, и слабость, и стресс. Долбанный стресс. Все болезни от него.

Именно обезвоживанием я объяснил себе жуткое похмелье, что обрушилось в ту же секунду, как я распрямился, уверенный, что худшая часть утра закончилась. Как бы не так! Голова наполнилась раскаленным гудроном, тело содрогнулось от спазмов, тошноты и дрожи. Пересохший язык распух во рту. За свою недолгую жизнь я напивался всего один раз. Просто чтобы понять, как это. Притесался к малознакомой компании, обеспечив каждого двумя бутылками химозной бормотухи. Мы углубились в парк, спрятались за гаражами и начали сосредоточенно пить. В чем суть и когда, собственно, начинается веселье, я так и не понял. Прикрыло меня, когда местные барышни уже во всю блевали в кустах, а их дрожащие кавалеры запечатлели это на память, собственную и телефонов.

Я ушел на своих ногах, но зайдя в квартиру упал на коврике, где и проспал до обеда следующего дня, под нескончаемые материнские слезы с причитаниями. Мне двое суток потом было очень плохо — от нравоучений и похмелья. Этот металлический привкус рвоты и разочарования навсегда остался в памяти, а вот химозная бормотуха — нет.

В тот раз мама выхаживала меня бульоном и сухариками, сейчас я был бы готов принять за них все ее укоры, но вызывать маму к себе из-за похмелья, случившегося от выпитого во сне вина, даже для меня было чересчур. Так что я заварил себе чай, положил на тарелку с отколупленным краешком две галеты, посмотрел на них, но передумал и уполз к себе — страдать и маяться.

Первый теткин сапог я перешагнул машинально, даже не разглядев, что это темнеет под ногами. О второй я споткнулся и тут же налетел на пальто — коричневое в мелкую клетку, сброшенное с плеч прямо в середине коридора. Чашка дрогнула, горячий чай выплеснулся мне на руку. Боль оказалась настолько ослепительной, что я даже не почувствовал ее как следует, просто понял, что мне сейчас очень и очень больно. Чашка выпала из сведенных пальцев, ударилась об пол и тут же разбилась на сотню маленьких осколков, будто только и ждала момента, чтобы закончить свое бренное существование. Но мне было не до самоубийств мелкой утвари, ошпаренная ладонь полыхала. Чай не был настолько горячим, я присмотрелся и от увиденного мне стало совсем уж невыносимо — на ладони темнел свежий ожог. Блестящая воспаленная кожа и внушительный волдырь. Будто бы я держал руку над свечой, а раскаленный добела кончик лизал кожу. Будто бы я правда это делал.

Из оцепенения меня вывел резкий писк телефона, я рванул по коридору, перепрыгивая через теткины вещи, раскиданные тут и там. Я бежал так быстро, словно от звонка зависела вся моя жизнь, а может, так оно и было. Не вспомни обо мне тот, кто сейчас слушал гудки, ожидая ответа, то я навсегда бы остался в коридоре — рассматривать ожог, сходить с ума, скрипеть ногами по осколкам чашки.

— Да! — Голос дрожал, руки тоже.

— Савельев, ты?

Звонила девушка, что само по себе уже было сенсацией. Список возможных абонентов женского пола содержал всего два наименования, но это точно была не мама.

— Откуда у тебя мой номер?

— А что так грубо? — Зойка фыркнула, но не обиделась. — Ты Максу анкету заполнял? Заполнял. Я там подсмотрела. Кстати, тебя уволили, сочувствую.

— Мм… — В свете, льющемся из окна, ожог выглядел еще реальнее, я прижал трубку плечом и осторожно потрогал его, волдырь легонько пружинил под пальцем.

— Ты все болеешь?

— Ага.

— Ясно… — И замолчала. — А я вот на смену иду.

— Здорово. — От вида волдыря мутило так сильно, что я уже чувствовал рвотные спазмы. — Привет там передавай…

— Слушай. — Зойке кажется надоело тянуть кота за яйца, и она перешла к основной теме звонка. — Я вчера по тупому на тебя наехала. Как истеричка какая-то. Я сама таких не выношу. Извини, в общем.

— Да ничего. — Я вышел в коридор, готовясь в любой момент броситься к ванне, чтобы не изгваздать рвотой пол.

— Так чего я звоню-то. — На том конце трубки шумно дышалось от волнения. — Если ты к вечеру соберешься, может, встретимся?

Меньше всего мне хотелось планировать что-то на вечер. Но коридор устилала дорожка скинутых на ходу вещей. Это моя тетка возвращалась в берлогу, не в силах даже раздеться по-человечески, так измотал ее внешний мир. Так отвыкла она от него. Как скоро я сам сойду с ума настолько, чтобы запереть себя в пыльной хрущевке на краю жизни? Спать днями на пролет на скомканной постели, даже не сняв джинсы и носки, я уже начал.

Пауза затянулась, Зойка смущенно сопела, предчувствуя отказ. У двери продолжал валяться забытый всеми теткин портфель. Я подошел к нему, легонько пнул ногой, чтобы он распахнулся. На пол посыпались сдобные рыбки, крошки и кристаллики соли.

— Да, я приду к метро. Давай встретимся. — И не дожидаясь ответа нажал на отбой.

Главной задачей было не уснуть.

Бросив телефон на кровать, я ринулся в ванну, скинул пропотевшее, измятое тряпье и перемахнул через ржавый бортик. Холодная вода потекла на макушку, заструилась по лицу и шее, побежала по спине вниз. Прямо как я по ступеням несуществующей лестницы…

Нет! Мысли расползались, словно тараканы на полу кухни, стоило только отдернуть их, приструнить, не давая возвращаться к дому и всему, что случилось там. Это «там» не давало мне покоя так же мучительно, как выкрашенная багровым вином рвота…

Нет! Не думать, даже не пробовать разобраться. Просто стоять под холодными струями, перебирать пальцами ног в резиновых тапочках, остужать измученную голову, ощупывать себя на предмет ссадин, царапин и засосов. Мало ли что успела сделать дохлая служанка, пока я тискал ее дохлые бедра…

Нет! Кран обиженно всхлипнул, когда я перекрыл воду и отбросил его в сторону. Нужно было вылезать, но колени подломились, и потрескавшееся дно ванны впилось в мой голый зад. Я скорчился, обнял себя за плечи, крупная дрожь колотилась в теле, заставляя его корчится, как от ударов током. Страшно и холодно, холодно и страшно. И стыдно, кто бы знал, как стыдно мне было чувствовать жар, что пульсировал внизу живота и разливался по всему телу, расходясь томительными волнами, стоило только воскресить в памяти, как опускалась на мои колени, как обхватывала меня бедрами, как склонялась надо мной та, что скинула платье.