Ольга Птицева – Фаза мертвого сна (страница 18)

— А вторая комната пуста. Она ожидает гостя. Кто-то высокий и холодный придет сюда, разложит черные одежды, встанет на колени и долго будет молиться тому, кого здесь нет. — Китти наклонилась к домику. — Как жаль, что гость меня не застанет. Я любила гостей.

— Ты снова сбежишь?

— О, я и правда сбегу из дома, вы правы! Так далеко, как не бывала еще ни разу. — Она запрокинула голову, взмахнула руками, словно собиралась обнять тьму перед собой. — Я попрошу вас об одной услуге, вы не откажете мне?

Я покачал головой, девочка не могла увидеть этого, но тут же счастливо засмеялась.

— Зря я прогоняла вас, вы хороший… Когда придете в следующий раз, отнесите куклу папеньке. Он вспомнит ее, я верю, что вспомнит. — Она поднялась на ноги и начала отряхивать платьице.

— А Нора? Ты обещала, что покажешь мне, где она.

— Норы нет в доме. Сейчас нет. Уходите и вы… — Ее темные блестящие глаза смотрели на меня с усталостью древней старухи. — Вы молодой и живой. Что вам Нора? Что вам все мы? Идите своей дорогой. Найдите свой дом.

— Мне нужна Нора. — Я шагнул ближе. — Ты обещала мне! Где она?

Свеча полыхнула в моих руках, не будь все это сном, то на ладони бы остался ожог. Девочка отступила, отвернулась, спрятала лицо в ладошках.

— Ее комната на самом нижнем этаже. Главная лестница, поворот направо, вторая дверь. Но не ходите туда, я молю вас… Не ходите.

— Почему?

— Норы нет в доме, я не лгу вам. Ее комната пуста, весь этаж тонет во тьме. И никто не защитит вас от тварей, живущих там. Сестрам-служанкам голодно и тоскливо. Им будет достаточно одного лишь взгляда, чтобы навеки пленить вас, одного лишь прикосновения, чтобы лишить всяких сил. Уходите, прошу вас…

— Китти!.. — начал я, но в эту же секунду по телу девочки прошла болезненная судорога, она охнула, сжалась, а когда ее тело расслабилось, я сразу понял, что беседа закончена.

Передо мной снова стоял пятилетний ребенок. Пухлые губки округлились, глаза смотрели рассеянно, она присела на корточки, подняла с пола куклу и тут же начала играть с ней, лопоча что-то неразборчивое. Для Китти меня больше не существовало.

Я прикрыл ладонью огонек свечи и вышел из комнаты, не оборачиваясь.

Главная лестница, нижний этаж. Главная лестница. Нижний этаж. Ноги сами несли меня по коридору мимо двери, ведущей в кладовую, мимо бархатных занавесей, мимо молчаливых портретов на стенах. Лестница с деревянными балясинами, ступени, обитые затоптанным ковром. Я уже был здесь, пропахший пылью и лавандой, потому шел в темноте точно зная, куда иду.

Ладонь скользила по гладким перилам, и я начал спускаться, ведомый ею, как на эскалаторе, когда рука едет чуть быстрее остального тела — она уже почти да, а ты еще совсем нет. Я задыхался, хоть и не бежал, я слышал, как гудит во мне кровь, гонимая сердцем, это было похоже на звук, с которым несется по трубам кипяток. Быстрее! Еще быстрее!

Только во сне сознание способно перепрыгивать через длящиеся, чтобы скорее приступить к искомому. Я не сумел отследить секунду, когда покачнулся на последней ступени и шагнул во тьму еще большую, чем была до того. Хотя казалось, куда еще темнее? Куда еще жутче? Но было куда.

Свеча обреченно мерцала, готовясь потухнуть. Но и это меня не остановило. Ведь я уже слышал шаги, я слышал шелест платьев, тонкий перестук каблучков, грудной смех и звон бокалов. В ноздри ударил тяжелый винный дух, смешанный с чем-то запретным, сладким, вяжущим рот. Я еще не увидел их, но уже точно понял, какие они. Тело напряглось, предвкушая встречу.

Первой меня заметила та, что еще не скинула платье. Она выскочила из распахнутых дверей, смахнула спутанные волосы с потного лба и собиралась тут же броситься назад, туда, где все уже начинало случаться, но почуяла меня и застыла в пол оборота.

Я еще мог сбежать, ноги налились давно забытой пружинящей силой, ее хватило бы, чтобы взобраться по лестнице. Я точно знал, что за мною они не последуют. Но от нее — потной, горячей, с расстегнутым до половины корсетом, пахло так упоительно грязно, так невыносимо горячо, что я сам шагнул к ней, словно бы подтверждая, что отдаюсь без всякой борьбы.

Она как в танце повела плечами, гибкая, порывистая, скользнула ко мне, приблизилась, застыла, рассматривая. Темные провалы глаз блестели масляно и жадно. Я чувствовал на себе ее взгляд — оценивающий, внимательный, голодный. Свеча потрескивала, затухая. Когда на кончике фитиля повисла последняя капелька света, та, что еще не скинула платье, обхватила длинными пальцами мое запястье и потянула на себя — огонь не смог осветить ее лица. Она приоткрыла рот и затушила свечу влажным языком.

Ослепленный кромешной тьмой, я услышал только, как зашуршало платье, как опало оно к ногам. Мертвая свеча выскользнула из рук. Раздался топот голых пяток по старому полу. Остальные высыпали в коридор, стоило свету погаснуть.

Я не мог разглядеть их, но чувствовал, как жадно ощупывают меня их длинные пальцы. Я не слышал дыхания, но их смех и стоны оглушили меня. Та, что уже скинула платье, первой прикоснулась ко мне — ее острый ноготок прочертил на щеке линию от скулы к подбородку, я почувствовал, как по холодной коже потекла раскаленная кровь, а следом за ней поспешил влажный ледяной язык.

Насытив первый голод, она потащила меня прочь от сестер, в ее цепких пальцах скрылась немыслимая сила, и я пошел за ней, подгоняемый прикосновениями остальных. Мы вошли в комнату, тесную и выстуженную, сама тьма толкнула меня в грудь, опрокидывая на низкий топчан, и я упал на него, бессильный и равнодушный к собственной судьбе.

Их тени скользили рядом, разжигая круг свечей, расставленных на полу. Холодное пламя не давало света, лишь рассеивало кромешный мрак, но и его хватило, чтобы разглядеть их обнаженные тела. Они танцевали, оплетая друг друга распущенными волосами, их пальцы стискивали тонкие шеи и серебряные ножки бокалов, они выгибали спины, проливая на себя красное до черноты вино, они опадали на пол, увлекая за собой сестер, их руки ласкали полные груди, опускались на впалые животы и ниже, все ниже, ниже… А вино текло по очерченной дорожке скользящих по телу пальцев. Они стонали, срываясь на утробный крик. Их лица искажались судорогами такого наслаждения, что бывает сродни лишь невыносимой боли, а я смотрел на них, не в силах пошевелиться.

А когда все закончилось, и они остались лежать в круге холодных свечей, одна из них, возможно, та самая, что первой разглядела меня во тьме, медленно поднялась с пола, переступила через бездыханную сестру, и направилась ко мне. Темные провалы глаз блестели все тем же голодом, она не насытилась, нет, лишь подготовилась к настоящей пище. Я наблюдал, как она идет ко мне, как колышется от каждого движения ее грудь, как ломаются оскалом искусанные сестрами губы, как она сжимает в пальцах тонкую ножку бокала до краев наполненного вином, и я знал, что сон, подаренный ею, будет прекрасным настолько, что я не сумею проснуться.

Топчан скрипнул, когда она оседлала меня — лицом к лицу, обхватив сильными бедрами. Я чувствовал холодную тяжесть, я видел капельки пота, что стекали со лба, но не слышал дыхания. Она разглядывала меня, как незнакомое лакомство, — с праздным любопытством. Решала, с какой стороны подступиться, как бы сподручнее было сделать это, чтобы не запачкаться. Мой страх давно уже перешагнул за черту, после которой ничего уже не ощущаешь. Потому я смотрел на нее, отмечая, как красиво слеплен тонкий нос, как остро очерчены скулы. Она была красива этой своей мертвой красотой. Край бокала обжег меня холодом, густое вино полилось через него раньше, чем я сумел сделать глоток. Она приподняла мой подбородок, сжала его, заставляя расцепить зубы, и вино тут же наполнило рот горечью.

Хмель разлился по телу ледяным пламенем, я глотал вино, а оно лилось все быстрее, стекало на грудь, пропитывая меня изнутри и снаружи. Под тяжестью мертвого тела я окончательно ослаб, а когда бокал опустел, и выпал из ее рук, то сам я будто превратился в наполненный вином сосуд — занятную вещицу, покорную чужой воле. Она наклонилась ко мне совсем близко, губы приоткрылись, оголяя хищный ряд зубов, а я подумал лишь о том, что ее острые соски трутся об мою грудь, и это так прекрасно, что стоит даже смерти. Я успел почувствовать, как она впивается мне в шею, туда, где надсадно билась горячая жилка, и даже в последний миг опустил ладони ей на бедра, тугие и холодные, как вся она, — все равно ведь терять было нечего.

Время застыло на точке болезненного напряжения. А после мир сорвался с пружины. В коридоре раздались чьи-то шаги, забрезжил огонек свечи. Я прислушался к перестуку каблуков, и тут же узнал его каким-то особым чутьем — Нора! Нора вышла из комнаты! Нора идет по коридору, чтобы спасти меня!

Та, что давно уже скинула платье, в миг вскочила на ноги, неловко прикрыла наготу руками, и я увидел, как по ее телу расползаются темные гнилостные пятна. Смотреть на них было невыносимо, руки еще помнили холод женских бедер, а теперь эти бедра оказались покрыты следами гниения. Не давая себе отчета, я тут же обтер ладони о топчан, в ответ она зарычала, попятилась, но отступать было некуда — за ее спиной грудой лежалой мертвечины слабо шевелились сестры. Наши взгляды встретились. Мой — полный отвращения, ее — яростный и бессильный. И это было последним, что я успел увидеть. Комната поплыла перед глазами, слилась в единое пятно, завертелась, засасывая меня на самое дно омута пробуждения.