Ольга Птицева – Бар «Полынь» (страница 1)

Ольга Птицева

Бар «Полынь»

Кречет смотрит на свою руку, и его начинает подташнивать. Рука обычная, ничего такого. Чуть загорелая, пальцы длинные, ногти короткие, на безымянном пальце белое пятнышко, наверное, стукнулся, пластина повредилась, вот оно и появилось… «О чем я думаю-то?» – думает Кречет, и тошнит его уже во всю силу. Он сглатывает, рука непроизвольно дергается в такт.

– Решайся, Костя, – говорит Юфа.

От нее пахнет сухой полынной травой, Кречет вдыхает поглубже, прогоняет тошноту знакомой горечью. И даже легче становится, и рука расслабляется – просто лежит теперь на столе, будто уже отделилась. «Уже», – отмечает про себя Кречет.

– Надо решиться, Костя, – выдыхает Юфа ему прямо на ухо.

Полынь окутывает Кречета с ног до головы, словно кокон. Только рука остается снаружи вместе с Юфой. Кречет сглатывает еще раз и закрывает глаза.

Дежурство выдалось так себе. Кречет стоял во внутреннем дворике и яростно грыз яблоко. Курить хотелось до дрожи, но Евочка научилась так живописно морщиться, когда он наклонялся для приветственного поцелуя, что пришлось бросить.

– Угостить сигареткой? – будто почувствовав его страдания, спросил водитель скорой, кажется, Михаил Николаевич.

– Бросил, – коротко ответил Кречет и выплюнул яблочное семечко себе под ноги.

Папа учил, что в этих семечках самая польза, но йода Кречету хватало и без того. Он желтым впитывался в кожу так глубоко, что не оттереть. И под ногти тоже.

– Спортсмен, что ли? – Кажется-Михаил-Николаевич смотрел неодобрительно. – Или болеешь?

Можно было бы и уйти, но тот же папа учил, что старших надо уважать, а не сваливать от них, оставляя без ответа повисший вопрос.

– Да вредно это, – начал Кречет. – На лабе вскрытие показывали по онкологическому отделению. У мужика бронхи в труху просто. Вот я и проникся.

Кажется-Михаил-Николаевич фыркнул, утер рукавом вырвавшуюся из носа соплю и деловито полез в карман за сигаретной пачкой.

– А я так думаю, все там будем. Чего беречься-то?

Он прикурил от зажигалки, затянулся и выдохнул целое облако табачного дыма. Нужно было отойти, но Кречет жадно подался вперед. Полынь ударила в нос резко и плотно. В мигом сгустившемся тумане мелькнула ночная трасса, ароматизированная елочка, прицепленная на лобовое стекло, и руки, сползающие с руля. Кречет закашлялся от неожиданности. А когда открыл глаза, кажется-Михаил-Николаевич смотрел на него с жалостью.

– А может, и правда тебе поберечься надо, – с глубокомысленным видом сказал он и пошел к машине с красным крестом на боку.

Всматриваться в его идущую через туман фигуру Кречет не стал – руль в полынном видении был точно не от казенного уазика, и на том спасибо. Подышал немного, упершись липкими от яблочного сока ладонями в колени, и вернулся в приемный покой. Через два дня кажется-Михаил-Николаевич заснет за рулем своей потрепанной «Лады». В отделении поохают, скинутся на венок и забудут. Осиротевшие смены на скорой раскидают между другими водителями, и если они Кречету курева предлагать не станут, то он из чувства благодарности всматриваться в них тоже не начнет. Вот такой нейтралитет.

– Кречетов, на приеме сегодня? – спросил его пробегающий мимо Кропоткин.

– Ага. – Кречет бухнулся на кресло у стола, заваленного амбулаторными картами. – Я бумаги заполню и подойду.

– Не тормози только. – Кропоткин навис над ним, неодобрительно разглядывая папки. – Без тебя опять помирать начнут.

Хохотнул и скрылся в коридоре. Кречет потер лицо и принялся заполнять графу предварительного диагноза Татьяны Валентиновны Мацан, пятидесятого года рождения. Из общего зала приемного покоя настойчиво тянуло полынью, что и понятно. Для Кречета ее горечь привычно мешалась с резким запахом антисептика и хлора. Он научился не обращать внимания – в больнице умирают, так что пахнет тут не только борьбой со смертью, но и самой смертью. А что ее запах не каждый чует, так мало ли девиаций? У кого-то дальтонизм, у кого-то повышенная гибкость суставов, а кто-то нутром чувствует, как на собеседника наползает смерть. Тянется туманными лапищами, горчит на языке и в глазах режет. Кречет даже пробовал придумать определение этой повышенной чувствительности к чужой смерти. Мортальная гиперестезия, например.

– Кость! Тебя там бабка какая-то требует. – Зоя заглянула в фельдшерский кабинет и стянула маску.

– Так Кропоткин уже принимает, меня-то чего? – удивился Кречет, отрываясь от записей.

– Я ей сказала, что врач на месте. А она в меня ваткой кинула, припадочная какая-то. – Поправила маску и снова исчезла в зале.

Только припадочных Кречету не хватало. Евочка всю ночь ворочалась в соседней комнате, начинала поднывать, требовала то горячего молока, то соску, то посмотреть мультики. Нина пыталась удовлетворить ее желания беззвучно. Но в итоге молоко грела мама, а мультики Кречету пришлось взять на себя. Заснула Евочка ближе к пяти, когда до подъема на дежурство оставалось полтора самых сладких часа. Но их Кречет просидел на кухне вместе с сестрой.

– Я совсем не справляюсь, Кость, – повторяла она. – Не могу, не могу, не могу. Я себя уже не помню. И самое ужасное, что легче не становится.

Кречет сумрачно разглядывал цветки, распустившиеся на маминой гортензии, и молчал. Врать, как остальные, он не мог. Мол, ну что ты, Нина, все еще наладится, Евочка перерастет, догонит, на ножки встанет. Кречет знал, что не встанет. И не догонит. И точно не перерастет. А значит, с этим нужно учиться жить. И режим сна восстановить. И за поддержкой обратиться. А главное, перестать делать вид, что это временно. Пока Евочка живет, ничего не изменится.

– Я даже иногда думаю, – страшным шепотом откликнулась на его мысли Нина. – Может, стоило врачей послушаться и не рожать ее? Вдруг Денис был прав?..

Кречет сжал зубы, беззвучно отодвинул стул и пошел умываться. Внутри стало солоно, отдавало железом. Будто он снова получил по зубам от бывшего мужа сестры, но все-таки выпнул его из квартиры. Тогда Кречету очень хотелось почувствовать полынь. Разглядеть, как этот ублюдок закатывает стеклянные глаза и давится пеной, заходясь в передозе. Но в анамнезе мортальной гиперестезии не было умения управлять чужой гибелью. Только предчувствовать ее. И, к сожалению, Денису скорой смерти можно было не опасаться.

Чего нельзя было сказать про бабку, что дожидалась Кречета в дальнем углу приемного покоя. Была она высокая и сухая, седые волосы собирала в косу и держалась так гордо, будто это не у нее во рту не хватало большей части зубов.

– Юфия Григорьевна, – спросил Кречет, подглядывая в карту. – Что вас беспокоит?

– Здравствуй, Костя, – неожиданно разулыбалась бабка, легко поднялась на ноги и взяла его за локоть. – Как хорошо, что я тебя тут застала. Поговорить бы нам.

Кречет осторожно освободил локоть и решил уточнить:

– Вы меня, может, путаете с кем-то?

Удивляться чужим странностям он уже перестал, но бабка вела себя так, будто знакомы они были давно и крепко, правда, таких знакомств Кречет старался не водить. Обычно пожилые пациентки либо требовали кого постарше и опытнее, либо, наоборот, прицеплялись, как лесной клещ, так просто не оторвать. И звонили на личный телефон, который он по доброте душевной в начале практики оставлял им. Отвечай потом на обеспокоенные вопросы про давление и опухшие ноги что-то кроме «ну, это по возрасту у вас все, ничего не поделать».

– Да как тебя спутать, дорогой. – Юфия Григорьевна в своем выборе не сомневалась. – Ты не бойся, я тебе вопросик один задам всего. Где тут у вас кабинетик потише?..

Кречет было рванул локоть, чтобы высвободиться из крепкой старушечьей хватки, но стоило наклониться к Юфии Григорьевне, как на него пахнуло сухо и горько. Травяно. Полынно. Очень знакомо, но не так, как Кречет привык. Никакого тумана рядом с бабкой не было. И смерть ее перед глазами не разворачивалась, как пыльный рулон старого ковра. От бабки просто пахло полынью. Как от самого Кречета. Нина порой жаловалась, что после него в ванной пахнет, как в аптеке. Горечью травяной. Никакой дезодорант с химозной вонью в составе не мог скрыть этот запах. А Юфия Григорьевна, кажется, и не старалась.

– Унюхал? – разулыбалась она. – Ну и молодец. Пойдем, времени у меня кот наплакал.

Кречет повел ее в ближайший пустой кабинет для осмотра, щелкнул замком и остался стоять лицом к двери, пока старуха усаживалась на кушетку, будто и правда готовилась к осмотру.

– Ну чего испугался-то? – спросила она. – Что почуял полынь, это молодец. Но я тебе не вражина какая-нибудь. С советом непрошеным явилась, это правда. Но совет кушать не просит.

– Значит, я все-таки не один такой, да? – резко выпалил Кречет, разворачиваясь к бабке лицом.

Она молча кивнула.

– Охренеть. – Кречет подошел к стулу, вцепился в спинку. – Вот точно знал, что это не я крышей еду, а просто неизученные способности мозга. Даже название придумал – мортальная гиперестезия…

Бабка звонко рассмеялась и откинула косу за спину.

– Ох и дурак! Другие боятся, в церковь бегут, с крыши сигают. А этот название придумал и рад. – Смеяться она продолжала, но глаза были грустными. – Ты мне вот что скажи, я к тебе первая наведалась про полынюшку поговорить? Или приходил уже кто?

– Если бы приходил, я бы так не удивлялся. – Кречет обошел стул и осторожно присел, колени у него подрагивали.