Ольга Погодина – Пржевальский (страница 74)
Испуганные жители хотели откупиться данью, но маулана ее не принял и разорил город Лоб. Случилось это, по местному преданию, за три года перед тем, как Туглук-Тимур-хан принял магометанство, — следовательно, в 1373 году н. э. Из небольшого числа уцелевших жителей города Лоб 15 семейств маулана увел в Аксу и поселил их близ этого города, в деревне Яр-баши; немногие ушли в Кэрию, где водворились в деревне Кагалык, а также в Хотане, где образовали поселение Лоб; наконец, еще часть перебралась в тростники Лобнора, и потомки этих беглецов живут там доныне. По другому сказанию, уже после разорения города Лоб на Лобноре существовало небольшое самостоятельное государство, из правителей которого прославился Оттогуш-хан, имевший свою столицу на месте нынешнего поселения Чархалык. На сына и наследника названного хана напал из Гаса монгольский (олютский?) князь Хун-тайджи, победил лобнорского владетеля и разорил его город. Из уцелевших жителей одна часть убежала тогда в Хотан, другая в тростники Лобнора, где и теперь живет в седьмом уже поколении.
Трудно сказать, какое из двух преданий достовернее. Скорее всего, что при обеих выше изложенных катастрофах часть побежденных скрывалась на Лобноре, а также по болотам нижнего Тарима и оставалась там на жительство. Позднее, когда китайцы, уничтожив чжунгар, завладели Восточным Туркестаном, они ссылали в те же местности преступников, которые нередко женились на туземках; частью приходили сюда и беглые. Таким образом сложилось небольшое, но весьма разнородное по своему типу нынешнее население Лобнора и нижнего Тарима. Обе эти местности составляют одно целое и называются туземцами общим именем Лоб“».
Как уже говорилось, правил лобнорцами Кунчикан-бек, которого Пржевальский характеризует как «человека редкой нравственности и доброго до бесконечности». Этот бек из рода Джахан имел в 1885 году уже 73 года от роду, но еще находился в полной силе и обладал отличным здоровьем[143].
«Своими подчиненными он был любим как отец родной, да и сам смотрит на них как на собственных детей — никаких поборов не требует, кроме поставки дров и подмоги во время посева или собирания хлеба; при всякой же нужде пособляет неотложно. Ради этого живет сам в большой бедности. Прежде, во времена Якуб-бека, достояние лобнорского правителя заключалось в шести ямбах серебра, тысячном стаде баранов и 12 лошадях. Ныне все это власти отобрали разными вымогательствами частью от самого Кунчикан-бека, частью за неисправную уплату податей его подчиненными. В особенности много пришлось заплатить за отмену приказания носить косы. Такое украшение до того не понравилось лобнорцам, что сам Кунчикан-бек, у которого коса выросла уже в четверть аршина, нарочно ездил в город Курлю, отдал тамошним властям последние деньги и едва добыл разрешение снова брить головы…
О том же Кунчикан-беке лобнорцами сложена песня, в которой восхваляется его доброта рядом с небывалым богатством и доблестями. Нам удалось записать лишь первую половину этой песни. Вот она:
„Кунчикан-бек, восходящее солнце, солнце наш господин! Облагодетельствовал ты весь мир; как голос ласточки, ты лелеешь слух всех: запер ты в своем загоне тридцать лошадей-меринов (налицо всего одна кляча); не отказываешься, видя нужду, помогать сиротам. Прежде один ты был наш князь, нынче их много (подразумеваются китайцы). Тохта-ахуна и Джахана (сыновья) бог тебе дал. Твои приятели китайцы посылают тебе дары, за которые берут деньги. Шэхиняз и Абдурахман (умершие сыновья) похожи были на ястребов. Во дворе твои бараны — что может сравниться с ними. Постели хорошую постель, окутайся хорошей шубой. Когда работники пашут твои пашни, никто проехать не может (смысл? так обширны пашни, в которых всего несколько десятин). Тридцать батманов хлеба выдал ты на посев, завьючьте ими скот. Надень на себя латы, иди воевать в Рум. Просейте муку, напеките хлеба в дорогу. Живешь ты в большом богатстве, о тебе сплетничают в народе, иные ненавидят твое доброе сердце. Сидишь ты на ковре (это тростниковая циновка), халат на тебе цвета полной луны (из кендырного холста, окрашенного в желтый цвет корою джиды)“ и т. д.» Видимо, устав записывать, путешественник завершает: «Песня продолжается еще столько же».
И — да — достойный бек, как и все лобнорцы, летом ходил босиком. Так что песня эта, как мы видим даже из текста, немало позабавила Николая Михайловича.
Тем временем наступило любимейшее время Пржевальского — весенний пролет птиц. Еще со времен, когда он совсем молодым наблюдал за этим явлением на озере Ханка, он всегда планировал свои экспедиции с тем, чтобы выделить время на орнитологические исследования. Останавливался он в это время и на Лобноре, но не мог отказать себе в удовольствии провести здесь весну, когда после зимнего запустения вдруг поднимается «кипучая суматоха». Уже 27 и 28 января на Лобноре были встречены небольшие стайки лебедей и уток-шилохвостей. Вслед затем появившиеся птицы исчезли до 7 февраля, когда опять появились уже значительные стаи тех же шилохвостей. С 12 февраля начался валовой прилет водяных птиц на Лобноре. Как весной 1877 года, так и теперь главную массу составляли шилохвосты, затем красноноски и серые гуси; несколько позднее значительно умножились бакланы, а также утки-полухи, утки-свищи и отчасти белоглазые нырки. Другие же виды уток просто терялись в этой громадной массе.
«Валовой прилет водяных птиц на Лобноре продолжается весной недели две или около того. В этот период утки и гуси появляются здесь в таком громадном количестве, какое мне приходилось видеть при весеннем же пролете только на озере Ханка в Уссурийском крае. Но там страна совсем иная, потому и иная картина весенней жизни пернатых. В общем на Ханке им несравненно привольнее, чем на пустынном Лобноре».
С началом валового прилета уток начались и каждодневные охоты за ними. Они были так же баснословно удачны, как и весной 1877 года, или даже удачнее. Это то время и те занятия, которые Николай Михайлович любил больше всего.
«К концу охоты, обыкновенно часов около трех пополудни или немного позднее, приходит с бивуака казак с мешком и забирает добычу. Иногда же и сам на обратном пути до того обвешаешься утками, что насилу домой добредешь. Впрочем, такая бойня скоро надоедает, так что после нескольких подобных охот мы сделались довольно равнодушны к тем массам птиц, которые ежедневно можно было видеть возле нашего бивуака. С другой стороны, в последней трети февраля утиные стаи более рассыпались по талой воде, а лед днем мало держал человека, так что охота стала труднее и менее добычлива; да, наконец, набивать через край мы по возможности остерегались. Однако в период валового пролета, то есть с 12 февраля по 1 марта, нами было принесено на бивуак 655 уток и 34 гуся. Весь наш отряд продовольствовался этими птицами; излишнее отдавалось лобнорцам».
Почти 50 дней провела экспедиция на Лобноре, наслаждаясь отдыхом среди друзей, охотой и ее плодами. Однако теперь перед путешественниками открывался третий этап экспедиции — путешествие по Восточному Туркестану.
Глава седьмая. Оазисы в пустыне
Сначала Пржевальский хотел выступить в середине марта, однако отложил дату начала похода, чтобы снять фотографии с каракурчинцев и съездить на лодке вниз по Тариму. Наконец 20 марта 1885 года, в тот же день что и в 1877 году, экспедиция покинула Лобнор. Лобнорцы чуть не поголовно пришли из ближайших деревень прощаться с русскими, а Кунчикан-бек вызвался даже быть их провожатым на несколько дней.
Вскоре экспедиция вышла к реке Черчен-Дарье и пошла по ее течению. Ботанические и зоологические сборы, против недавнего лобнорского изобилия были скудны, хотя рыбалка оказалась отличной. Оазис Черчен лежал на абсолютной высоте 4100 футов по обе стороны Черчен-Дарьи, верстах в шестидесяти по выходе ее из гор на небольшой лессовой площади, окруженной сыпучими песками. Эти пески на правом берегу Черченской реки подходили к воде почти вплотную и уходили к горам; на левой стороне той же реки песчаные массы начинались несколько поодаль, хотя наносы от них подходили к самому оазису и превращали его окрестности в пустыню. Пржевальский отмечает, что в песках погребены остатки некогда процветавшей здесь древней культуры:
«Здесь на протяжении семи-восьми верст от севера к югу и около двух или более от востока к западу встречаются остатки башен, саклей и места прежних арыков. Нынешние жители Черчена производят иногда раскопки на месте городов; гораздо же чаще ходят туда на поиски после сильной бури, местами выдувающей песок на значительную глубину. Случается находить медные и золотые монеты, серебряные слитки, золотые украшения одежды, драгоценные камни (алмазы и бирюзу), бусы, железные вещи, кузнечный шлак, медную посуду и, что замечательно, битое стекло в самом древнем городе; в более же новом черченцы добывают для своих надобностей жженый кирпич. Затем при раскопках встречаются склепы и отдельные деревянные гробы. В тех и других трупы (небальзамированные) обыкновенно сохранились очень хорошо благодаря, конечно, чрезвычайной сухости почвы и воздуха. Мужчины весьма большого роста и с длинными волосами, женщины же с одной или двумя косами[144].