Ольга Погодина – Пржевальский (страница 68)
Там, на дикой чужбине, в горах и пустынях, «все жили одним духом, одними желаниями, питались одною пищей, составляя одну семью, главою которой был Николай Михайлович, — отмечает Роборовский. — В семье этой царствовала дисциплина самая суровая, но нравственная, выражающаяся в рвении каждого сделать возможно более для того святого и великого дела, которому каждый подчинялся добровольно. Каждый солдат и казак старался служить чем может и как умеет: тот принесет ящерицу, другой цветок, третий укажет ключ, где можно поймать рыбу…»
После долгих странствий в самые дикие и неисследованные места сам Пржевальский и многие его постоянные спутники были уже опытными путешественниками и исследователями. Иринчинов стал отличным разведчиком и следопытом; Телешов превратился в великолепного препаратора, а переводчик Юсупов не только поднаторел в языках и наречиях, но и приобрел настоящий талант дипломата.
В апреле 1883 года ходатайство Русского географического общества было наконец рассмотрено. Решением правительства от 5 апреля 1883 года Пржевальский командировался в Тибет на два года. Помощниками его назначались подпоручики Роборовский и Эклон и вольноопределяющийся Козлов. Но вдруг перед самым отъездом из Отрадного в Петербург Эклон, собравшись жениться, отказался участвовать в экспедиции. Видимо, чувствуя, что поступает некрасиво и желая избежать неприятного объяснения, он уехал, даже не простившись с Николаем Михайловичем. Пржевальский, несмотря на свой суровый нрав, не стал применять меры воздействия к человеку, с которым его связывало восемь лет товарищества, хотя, конечно, мог бы. Он приказал отчислить Эклона из экспедиционного отряда и направить его на место прежней службы.
В начале августа Пржевальский, Роборовский и Козлов выехали из Петербурга. Перед самым отъездом цесаревич Николай Александрович подарил Николаю Михайловичу подзорную трубу из алюминия, которой он будет пользоваться все четвертое путешествие и возьмет с собой в пятое.
В Москве Николай Михайлович недолго погостил у брата в имении Константиново рядом с Домодедовым, купленном на имя С. А. Пржевальской. Затем, попрощавшись с родными, выехал в экспедицию. Там же к нему присоединились Иринчинов, Юсупов и пять солдат, выбранных Пржевальским из Московского гренадерского корпуса.
Глава пятая. Русский исток китайской реки
Грустные минуты расставания с близкими при отъезде из Москвы не омрачали Пржевальскому радости от того, что можно было наконец двинуться в путь, к новым вершинам и новым свершениям. Впереди на целых два года или даже больше опять предстояла ему та жизнь, которая нравилась ему больше всего, — жизнь, полная тревог, лишений, но и смысла, свободы, служения великому делу.
На следующий день путешественник и его спутники сели в Нижнем Новгороде на пароход и через четверо суток, 14 августа, были в Перми. Затем перевалили по железной дороге за Урал, проехали на почтовых тройках от Екатеринбурга до Тюмени и еще на 130 верст далее, до деревни Иевлевой, где 21 августа 1883 года снова сели на пароход. Оттуда путешественники проплыли по Тоболу, недалеко от Тобольска пересели на другой пароход, который провез их вниз по Иртышу до его устья, а дальше — вверх по течению Оби.
Прибыв в Томск и как следует снарядившись, экспедиция на почтовых тройках выехала в Иркутск. Проведя там пять дней, путешественники вновь двинулись в путь тем же способом и 26 сентября благополучно прибыли в Кяхту. За следующие девять дней было преодолено еще 300 верст от Кяхты до Урги, откуда не раз уже Пржевальский начинал свои путешествия. Погода во все время пребывания в Кяхте, да и в первой половине пути к Урге, стояла отличная, ясная и теплая. В последних же числах октября выпал небольшой снег, и сразу начались сильные морозы.
В Урге Пржевальский получил паспорт и утром 8 ноября экспедиция двинулась в путь. В караван вошло 40 завьюченных верблюдов, три запасных и семь верховых лошадей. Багажа набралось больше 300 пудов. Все вьючные верблюды были разделены на шесть эшелонов, каждый в сопровождении двух казаков. Остальные казаки ехали частью в середине каравана вместе с Козловым, частью в арьергарде, где постоянно следовал Роборовский. Сам Пржевальский ехал немного впереди каравана с проводником-монголом и урядником Телешовым. Старший урядник Иринчинов, назначенный вахмистром экспедиционного отряда, вел головной эшелон и соразмерял ход всего каравана. В арьергарде, позади завьюченных верблюдов, один из казаков на верховой лошади гнал стадо баранов, предназначенных для продовольствия. Таков был привычный уже порядок следования экспедиций Пржевальского.
Маршрут новой экспедиции Пржевальский проложил тем самым путем поперек Гоби через Алашань, где он проходил уже дважды: в 1873 году при возвращении из первого путешествия и в 1880 году, возвращаясь из третьей своей экспедиции. Далее из Алашаня вплоть до Тибета путь также должен был лежать по местам, уже трижды пройденным в прежних путешествиях.
С выступлением из Урги начались сильные морозы, «доходившие до замерзания ртути»[126]. Снег при этом лишь тонким слоем покрывал землю. Верст через сто пятьдесят от Урги снеговой покров начал прерываться и еще через полсотни верст исчез окончательно. При этом, правда, потеплело.
Короткие зимние дни вынуждали путешественников идти от восхода до заката солнца. Дневок сначала не делали, да и в дальнейшем движении через Гоби дневали редко, так как шли по знакомому уже пути и не тратили время на научные изыскания и сбор коллекций. Из научных работ производились только метеорологические наблюдения и изредка сбор образцов почвы. Охоты (как же вообще без них?) оказались неудачными из-за сильных морозов.
Через 18 дней по выходе из Урги экспедиция оставила позади степной район Северной Гоби и вступила близ колодца Дыби-добо в настоящую пустыню — ту самую, которая залегает с востока на запад через всю Центральную Гоби.
Почти целый месяц ушел на то, чтобы пересечь поперек Центральную Гоби до северной границы Алашаня. Помимо холодов и иногда бурь, пустыня давала себя знать бесплодием и отсутствием воды. Степные пастбища исчезли, и лишь местами, в распадках холмов или по руслам бывших дождевых потоков, по окраинам солончаков и сыпучего песка росли невзрачные травы и корявые кустарники; совершенно оголенные площади иногда раскидывались на десятки верст. Ни ручьев, ни рек, ни даже ключей по пути не встречалось. Зато нередки были неглубокие колодцы, обычно с плохой водой. Однако привычные к подобным невзгодам верблюды шли хорошо, и только лошади уставали.
По южную сторону гор Хурху пустыня несколько изменила свой характер — стала более песчаной. В песках появились довольно обширные заросли саксаула, а по сухим руслам дождевых потоков местами стали появляться ильмовые деревья.
В своем дневнике Пржевальский отмечает, что во время движения через Северную и Среднюю Гоби и по Северному Алашаню — словом, в ноябре и декабре 1883 года, — отмечались почти ежедневно великолепные вечерние и утренние зори, не виданные им ранее. В его описании сквозит чистый, почти поэтический восторг:
«После ясного, как обыкновенно здесь зимой, дня, перед закатом солнца, чаще же тотчас после его захода, на западе появлялись мелкие перистые или перисто-слоистые облака. Вероятно, эти облака в разреженном состоянии висели и днем в самых верхних слоях атмосферы, но теперь делались заметными вследствие более удобного для глаза своего освещения скрывшимся за горизонт солнцем. Вслед затем весь запад освещался ярко-бланжевым светом, который вскоре становился фиолетовым, изредка испещренным теневыми полосами. В это время с востока поднималась полоса ночи — внизу темно-лиловая, сверху фиолетовая. Между тем на западе фиолетовый цвет исчезал, вблизи же горизонта появлялся здесь, на общем светло-бежевом фоне, в виде растянутого сегмента круга, цвет ярко-оранжевый, иногда переходивший затем в светло-багровый, иногда в темно-багровый или почти кровяно-красный.
На востоке тем временем фиолетовый цвет пропадал и все небо становилось мутно-лиловым.
Среди изменяющихся переливов света на западе ярко, словно бриллиант, блестела Венера, скрывавшаяся за горизонт почти одновременно с исчезанием зари, длившейся от захода солнца до своего померкания целых полтора часа. Почти все это время дивная заря отбрасывала тень и особенным, каким-то фантастическим светом освещала все предметы пустыни. Утренняя заря часто бывала не менее великолепна, но только переливы цветов шли тогда в обратном порядке; иногда же эта заря начиналась прямо багровым светом. При полной луне описанное явление было менее резко. В пыльной атмосфере Северного Ала-шаня оно наблюдалось нами реже, чем в Центральной и Северной Гоби»[127].
Путешествие происходило не только в тех же местах, но и практически по тому же сценарию, что и прежде. На предпоследнем переходе к городу Диньюаньину путников встретили с приветствием посланцы от алашаньского князя (вана) и двух его братьев. За день до этого (совсем как в предыдущей экспедиции!) им неожиданно повстречался старый приятель монгол Мыргын-Булыт, с которым в 1871 году, при первом посещении Алашаня, Пржевальский охотился в здешних горах. С тех пор прошло уже более 12 лет, но старик первый узнал Николая Михайловича и чрезвычайно обрадовался, хотя и был изрядно пьян по случаю какой-то выгодной торговой сделки.