Ольга Погодина – Пржевальский (страница 67)

Петр Кузьмич так вспоминает о своем учителе:

«С именем „Слобода“ во мне всегда просыпается первое, самое сильное и самое глубокое воспоминание о Пржевальском. Ведь так недавно еще я только мечтал, только грезил, как может мечтать и грезить шестнадцатилетний мальчик под сильным впечатлением чтения газет и журналов, о возвращении в Петербург славной экспедиции Пржевальского, — мечтал и грезил о далеких странах, о тех высоких нагорьях Тибета, где картины дикой животной жизни напоминают первобытный мир, завидовал юным сподвижникам Пржевальского, завидовал даже всем тем, кто мог видеть и слышать героя — путешественника…Мечтал и грезил, будучи страшно далек от реальной мысли когда-либо встретиться лицом к лицу с Пржевальским. И вдруг мечты и грезы мои осуществились: вдруг, неожиданно, тот великий Пржевальский, к которому было направлено все мое стремление, появился в Слободе, очаровался ее дикой прелестью и поселился в ней. При виде этого человека издали, при встрече с ним вблизи, со мною одинаково происходило что-то необыкновенное. Своей фигурой, движениями, голосом, своей оригинальной орлиной головой, он не походил на остальных людей; глубоким же взглядом строгих красивых голубых глаз, казалось, проникал в самую душу. Когда я впервые увидел Пржевальского, то сразу узнал его могучую фигуру, его образ — знакомый, родной мне образ, который уже давно был создан моим воображением.

Тот день, когда я увидел первую улыбку, услышал первый задушевный голос, первый рассказ о путешествии, впервые почувствовал подле себя „легендарного“ Пржевальского, когда я с своей стороны в первый раз сам смело и искренно заговорил с ним, — тот день я никогда не забуду; тот день, для меня из знаменательных знаменательный день, решил всю мою будущность, и я стал жить этой будущностью».

Само знакомство произошло несколько позже следующим образом:

«Однажды вечером, — рассказывает Козлов, — вскоре после приезда Пржевальского, я вышел в сад, как всегда, перенесся мыслью в Азию, сознавая при этом с затаенной радостью, что так близко около меня находится тот великий и чудесный, кого я уже всей душой любил. Меня оторвал от моих мыслей чей-то голос, спросивший меня:

— Что вы здесь делаете, молодой человек?

Я оглянулся. Передо мною в своем свободном широком экспедиционном костюме стоял Николай Михайлович. Получив ответ, что я здесь служу, а сейчас вышел подышать вечерней прохладой, Николай Михайлович вдруг спросил:

— А о чем вы сейчас так глубоко задумались, что даже не слышали, как я подошел к вам?

С едва сдерживаемым волнением я проговорил, не находя нужных слов:

— Я думал о том, что в далеком Тибете эти звезды должны казаться еще гораздо ярче, чем здесь, и что мне никогда, никогда не придется любоваться ими с тех далеких пустынных хребтов.

Николай Михайлович помолчал, а потом тихо промолвил:

— Так вот о чем вы думали, юноша…Зайдите ко мне, я хочу поговорить с вами».

Это была судьбоносная встреча — Пржевальский увидел в юноше ту самую одержимость, которая с ранней юности пылала в нем самом.

«Осенью 1882 года, — продолжает Козлов, — я уже перешел под кров Николая Михайловича и стал жить одной жизнью с ним. Пржевальский явился моим великим отцом; он воспитывал, учил и руководил общей и частной подготовкой меня к путешествию. В Слободе с Пржевальским, с этим светочем живой науки, я увидел более широкий горизонт».

Вопрос о зачислении Козлова в экспедицию был решен Пржевальским практически сразу. Чтобы подготовить нового ученика, Николай Михайлович купил учебники и стал сам готовить его к экзамену на аттестат зрелости. После экзамена он намеревался зачислить Козлова на военную службу вольноопределяющимся.

Отношения между Пржевальским и его воспитанниками и спутниками, несмотря на то что сам путешественник многократно называет их дружбой, больше походили на наставничество. С самой ранней юности Пржевальский был ярко выраженным лидером, начальства над собой не терпел. В современной терминологии, его внутренняя фигура с ранней юности была сформирована как «родительская» — возможно потому, что в семье, рано лишившейся отца, Коля был первенцем. Но при этом он был человеком щедрым, запросто общался с простым людом, любил оказывать покровительство, особенно в делах обучения и науки. Выбору спутников он придавал огромное значение. «Весь отряд должен жить одной семьей и работать ради одной цели», — говорил он. Он требовал от людей много, но и сам — не как начальник, а как родной, близкий человек — участвовал в судьбе многих своих сподвижников.

«Лучше учись» — требовал он от Козлова. И юноша оправдал ожидания учителя. В январе 1883 года он выдержал проверочное испытание в Смоленском училище, а затем отправился на военную службу, прослужил в полку три месяца и уже к апрелю был зачислен распоряжением правительства в состав новой, четвертой экспедиции Пржевальского в Центральной Азии. «Сбылось несбыточное!» — так восторженно сам Козлов думал об этом.

Одновременно Пржевальский готовит другого своего ученика, Роборовского, к поступлению в Академию генерального штаба. «Как ты устроил свои занятия? — строго спрашивает он в письме. — Зубри с утра до вечера, иначе не успеешь приготовиться. Не уступай перед трудностями поступления в Академию, в этом вся твоя будущность».

А вот поведение старшего из воспитанников, Федора Эклона, вызывает у Николая Михайловича горькое разочарование. Так же, как теперь Козлова, он в свое время сам подготовил его к поступлению. Под строгим присмотром Пржевальского Эклон проявлял трудолюбие, мужество, хорошие способности. Николай Михайлович возлагал на него большие надежды. Однако после третьего путешествия офицерская среда, в которую попал Эклон, оказала на него тлетворное влияние.

«Жизнь самостоятельная в полку оказала на тебя уже то влияние, что ты сделался в значительной степени монтером[124], — огорчаясь и досадуя, писал ему Пржевальский. — Коляски, рысаки, бобровые шинели, обширные знакомства с дамами полусвета — все это, увеличиваясь прогрессивно, может привести, если не к печальному, то, во всяком случае, к нежелательному концу. Сделаешься ты окончательно армейским ловеласом и поведешь жизнь пустую, бесполезную. Пропадет любовь к природе, охоте, к путешествиям, ко всякому труду. Не думай, что в такой омут попасть трудно, напротив, очень легко, даже незаметно, понемногу. А ты уже сделал несколько шагов в эту сторону, и если не опомнишься, то можешь окончательно направиться по этой дорожке. Мало того: имеющиеся деньги будут истрачены, начнутся долги и т. д.

Во имя нашей дружбы и моей искренней любви к тебе, прошу перестать жить таким образом. Учись, занимайся, читай — старайся наверстать хоть сколько-нибудь потерянное в твоем образовании. Для тебя еще вся жизнь впереди — не порти и не отравляй ее в самом начале. Где бы ты ни был, везде скромность и труд будут оценены, — конечно, не товарищами — шелопаями. Я тебя вывел на путь; тяжело мне будет видеть, если ты пойдешь иной дорогой».

Пржевальский просил Эклона поторопиться сдать экзамен на чин и обещал взять его в новую экспедицию, которую он, закончив обработку материалов предыдущей экспедиции, начал готовить.

9 февраля 1883 года Пржевальский подал в Совет Географического общества докладную записку:

«Несмотря на удачу трех моих экспедиций в Центральной Азии и почтенные здесь исследования других путешественников, в особенности русских, внутри азиатского материка, именно на высоком нагорье Тибета, все еще остается площадь более 20 000 квадратных географических миль почти совершенно неведомая. Большую западную часть такой terra incognita занимает поднятое на страшную абсолютную высоту (от 14 000 до 15 000 футов) плато Северного Тибета; меньшая восточная половина представляет собою грандиозную альпийскую страну переходных уступов от Тибета к собственно Китаю. Продолжая раз принятую на себя задачу — исследование Центральной Азии, я считаю своим нравственным долгом, помимо страстного к тому желания, вновь отправиться в Тибет и поработать там, насколько хватит сил и уменья, для пользы географической науки»[125].

Далее Пржевальский сообщал, что в составе экспедиции он считает необходимым иметь трех помощников, препаратора, переводчика и 15 солдат и казаков. Срок экспедиции определялся в два года.

Политическая обстановка на тот момент благоприятствовала экспедиции — в 1881 году между Китаем и Российской империей был подписан договор об Илийском крае, установивший демаркацию границ и решивший (не в пользу России) кульджинский вопрос. Напряженность во взаимоотношениях на всех уровнях спала.

Совет РГО принял предложение с большим сочувствием. Вице-президент общества П. П. Семенов просил правительство командировать Пржевальского в Тибет и отпустить для этой цели 43 500 рублей. Участвовать в экспедиции должны были также и другие постоянные спутники Пржевальского, в том числе казаки Иринчинов, Телешов и переводчик Юсупов.

Путешественник, как уже говорилось, относился к членам своего отряда как к близким. И большинство людей, завороженные мощью этого необыкновенного человека и душевным его к ним отношением, платили ему подлинной преданностью. «Память о вас перейдет из рода в род. С вами готовы в огонь и воду!» — это слова из телеграммы Иринчинова и Чебаева, посланной ими в ответ на предложение Пржевальского идти с ним в четвертую экспедицию.