Ольга Погодина – Пржевальский (страница 52)

За исключением Чжунгарии кэртаг нигде более не водится. Таким образом, прежний обширный, как показывают палеонтологические изыскания, район распространения дикой лошади в Европе и Азии ныне ограничен лишь небольшим уголком центральноазиатской пустыни. В других ее частях диких лошадей нет. Об этом я могу теперь утверждать положительно. Рассказы монголов, слышанные мною в Ала-шане, еще во время первого (1870–1873 годы) путешествия в Центральной Азии, о стадах диких лошадей на Лобноре, оказались выдумкою»[103].

Как должно быть досадовал Пржевальский, что ему не удалось добыть экземпляр дикой лошади для своей коллекции собственноручно!

От ключа Холусутай-Булык экспедиции предстоял по Джунгарской пустыне безводный переход в 74 версты. Поэтому путники запаслись водой и тронулись с места после полудня, чтобы ночевать, пройдя треть пути; на следующий день прошли остальные две трети и сильно усталые, уже почти ночью, разбили свой лагерь на ключе Хыльтыге, в восточном подножии гор Байтык. Горы эти были видны совершенно ясно еще верст за пятьдесят. Всем казалось, что они вот-вот доберутся до желанного места, а между тем проходил час, другой, третий в непрерывном движении — а горы все не приближались. Такая особенность, как подмечает Пржевальский вообще свойственна Центральной Азии: если нет пыли, вследствие разреженного воздуха видимость невероятная и потому расстояния обманчивы.

Погода «радовала» непредсказуемостью. Жара, доходившая до +27,0° в тени, сменялась заморозками, — например утром 8 мая случился мороз в −2,5°, так что вода на болоте Тала-Окчин, где путешественники тогда ночевали, замерзла. Затем, лишь только взошло солнце, началась буря.

«Эти бури, все с запада и северо-запада, сильно донимали нас во время пути от Гашун-нора через Чжунгарскую пустыню.

При таких бурях, если они начинались рано утром, обыкновенно становилось холодно; если же буря поднималась перед полуднем, когда солнце уже достаточно нагревало почву, то порывы ветра не охлаждали значительно атмосферу.

Во время бури воздух наполнялся тучами мелкого песка и соленой пыли. От последней обыкновенно страдали глаза; самый же ветер, в особенности если он был встречным, сильно мешал ходу вьючных верблюдов, да и людям надувал в лицо и уши до головной боли. Притом в такую погоду трудно было делать дорогой съемку, а по приходе на место бивуака иногда вовсе нельзя было идти на экскурсии. В редкие затишья, при ясном небе, всегда становилось жарко. Сухость воздуха постоянно была очень велика. Словом, погода стояла та же самая, как и вообще во всей Гоби весною».

От урочища Тала-Окчин, где путешественники смогли накормить скот и напиться сами, а также сделать запас воды и корма, снова предстояло пройти 50 безводных верст. Вышли после полудня, ночевали с запасной водой на полпути, а на следующий день без особого труда прошли остальную часть дороги. Пустыня оставалась такой же дикой и каменистой. Во второй половине безводного перехода экспедиции встретилась невысокая горная группа, известная в западной своей части под именем Хара-Сырхэ, а в восточной Куку-Сырхэ. На северном склоне эти горы были бесплодны, как Хаптык, предгорья Байтыка и ранее посещенные экспедицией части Южного Алтая; но на южной стороне тех же гор почва стала глинисто-песчаной (с небольшою примесью гальки) и довольно плодородной.

Сделав от гор Куку-Сырхэ два небольших перехода, путешественники опять вошли в горы, которые уже были предгорьями Тянь-Шаня. Местность не была слишком гористой — путники вышли на небольшое горное плато, расположенное на высоте около 6000 футов абсолютной высоты. На такой высоте удивительно было обилие растений — исследователям встретилась даже дикая яблоня. Флора была настолько разнообразна, что в один день (13 мая) в гербарий было собрано 32 вида цветущих растений, тогда как до сих пор, в течение всего апреля и почти всей первой половины мая, было найдено лишь 52 вида цветов. Впрочем, дальше к городу Баркулю горы стали гораздо бесплоднее. Из млекопитающих в тех же горах было встречено много архаров, но в коллекцию они не попали, так как шкуры их были испорчены линькой; добыта была только каменная куница (Mustela foina).

В горах путешественникам впервые встретилось и население, которого они не видали от озера Гашун-Нор. Это были китайцы, живущие оседло возле ключевых ручьев и занимающиеся земледелием. Прежде этих китайцев обитало здесь больше, что можно было видеть по разоренным во время дунганского восстания фанзам. Кочевников же в горах, несмотря на привольные пастбища, нигде не было.

Проводник-торгоут тем временем совсем перестал ориентироваться, но боясь признаться в своем неведении, наугад водил экспедицию по ущельям и падям. Наконец, поняв это, Пржевальский выгнал его, разразившись в своем дневнике гневной тирадой по этому поводу.

Несмотря на то что каждый день происходило что-то новое, привычный уклад жизни экспедиции практически не изменялся, будто то путешествия на берега Лобнора, Кукунора, в пустыни Джунгарии или на плоскогорья Тибета.

С грехом пополам расспросив у китайцев про дальнейший путь, путешественники спустя немного времени вышли на колесную дорогу, которая вела из Гучена в Баркуль. Следуя по ней, караван и без проводника не мог заблудиться. Впрочем, это была только боковая ветвь главной дороги, тянувшейся вдоль всего подножия Тянь-Шаня, заснеженные вершины которого ясно виднелись вправо от дороги. С каждым днем путешественники понемногу к ним приближались. Наконец 18 мая караван вышел в обширную равнину и расположился лагерем близ китайской деревни Сянто-Хуаза, в 20 верстах от города Баркуля. На тот момент это был довольно крупный город, расположенный у самого подножия Тянь-Шаня.

На следующий день после того, как казаки съездили в Баркуль, к путешественникам явились проводник и шестеро солдат, назначенных провожать экспедицию до Хами. Наличие провожатых было объяснено, конечно, заботой о безопасности путников. Съемка местности теперь представляла собой немалую трудность. Однако это было неизбежным злом и караван тронулся в путь. К концу второго перехода путники вышли на колесную дорогу, которая пролегала вдоль всего северного подножия Тянь-Шаня, а на третий, невзирая на отговоры проводника и конвойных, свернули с дороги в лесистые горы, радовавшие глаз путешественников после безжизненных пейзажей Джунгарской пустыни. На пути появились зеленые луга, в лесу раздавалось пение птиц. Было решено остановиться, собрать образцы растений и поохотиться. «Нового и интересного встретилось много», — отмечает Пржевальский.

К его сожалению, им нужно было спешить в Хами по приглашению тамошнего амбаня (губернатора), от которого и явились посланцы. После дневки в один прием путешественники перешли через Тянь-Шань: поднялись на перевал и спустились по южному склону до выхода из гор в Хамийскую пустыню. Знаменитый с глубокой древности оазис Хами, или Камул, представлял собой крайний восточный пункт группы оазисов, которые тянутся вдоль северного и южного подножий Тянь-Шаня. Такие же оазисы, возникновение которых обусловлено наличием текущей с гор воды, с незапамятных времен расположены у западного подножия Памира и прерывистой цепью тянулись вдоль Куньлуня[104], Алтынтага и Наньшаня. Неудивительно, что люди с древности путешествовали от одного оазиса к другому, пролагая путь, наиболее удобный для торговых караванов. Хамийский оазис был небольшим (до пятнадцати верст в диаметре), но плодородные лессовые почвы при обилии воды давали отличные урожаи фруктов и овощей, а арбузы и дыни отсюда даже поставлялись в Пекин. Жители Хами — потомки древних уйгуров, смешавшихся впоследствии с выходцами из Восточного Туркестана, — были мусульманами и, по словам Пржевальского, «напоминали наших казанских татар». Сами себя они называли «таранчи» от слова «тара», то есть «пашня».

Проведя некоторое время в Хами, Пржевальский подробно описывает одежду, быт и обычаи местных жителей. Описывая политическое устройство, он упоминает, что таранчи на момент прибытия экспедиции управлялись женщиной 54 лет, вдовой погибшего в войнах с дунганами хана. Под ее управлением насчитывалось 8000 человек (намного меньше, чем до начала дунганского восстания, во время которого часть подданных, спасаясь от грабежей, убежала в другие города). В описываемое время китайцы контролировали правительницу, высылая ей ежегодно 40 ланов серебром «на румяна».

Придя в Хами, путешественники разбили лагерь в полутора верстах от города на небольшой лужайке, по которой протекал мелкий ручеек. На нем сразу же была устроена запруда, чтобы иметь возможность купаться, так как уже стояла сильная жара, доходившая днем до +35,8 °C в тени. Почти сразу к Пржевальскому явились китайские офицеры с приветствием от командующего войсками и военного губернатора Хами, называемого чин-цаем. Вечером того же дня Николай Михайлович в сопровождении переводчика и двух казаков отправился в город с визитом к чин-цаю. Встреча была парадная: во дворе губернаторского дома выстроилось несколько десятков солдат со знаменами; чин-цай вышел на крыльцо своей фанзы и пригласил в приемную. Подали чай. Затем начались обыденные расспросы о здоровье и благополучии пути, о цели приезда незнакомцев, их количестве и маршруте. Проведя у губернатора с полчаса, Пржевальский и его спутники уехали обратно в свой лагерь.