Ольга Погодина – Пржевальский (страница 39)
Через несколько дней появились посланцы правителя этих мест Токсобая из города Корла[71]. Пржевальский принял их, рассказав о цели своей экспедиции на Лобнор. Посланцы отправились обратно, оставив для наблюдения нескольких людей и передав запрет экспедиции следовать дальше. Впрочем, это не особенно огорчило нашего героя, поскольку в окрестностях обнаружилось много зимующих птиц и фазанов.
«Каждый день к нам приежают под каким-нибудь предлогом аньджаны (сарты), а на той стороне Хайду-гола стоит их пикет, конечно, для наблюдения за нами. К счастью, наш проводник Тохта-ахун удрал тихомолком ночью, иначе ему не миновать бы смерти. Местные тургоуты, как всегда, довольны нашим посещением, хотя и сильно боятся сартов. Посетителей монголов каждый день бывает множество, но все они изгоняются. Стрельба фазанов в лет производит удивительное впечатление на монголов, которые часто издали следят, как я охочусь…
Делать съемку крайне трудно; нужно было быть чрезвычайно осторожным, так как с нами вместе ехало шесть аньджанов. Я делал только главные засечки дорогою, отставая, как будто по нужде. При всем том не мог сделать засечку на Кара-шар, так как сарт, указавший нам место этого города, не отставал потом от нас; притом мы вскоре въехали в небольшие холмы, откуда уже нельзя было сделать засечки. Вообще нам сильно не доверяют; всех сбивает с толку наше намерение идти на Лобнор, а не в какие-либо населенные местности. Чтобы не давать повода подозрениям, я отказался, по предложению тех же сартов, идти в Кара-шар и направился прямо в Курлю. Сколько впоследствии посыплется на меня нареканий за то, что я не зашел в Кара-шар! И как легко будет упрекать людям, сидящим в теплом кабинете!!!»
Простояв семь дней в Хара-Мото, экспедиция получила, наконец, разрешение идти в город Корла (но не в Карашар), через который лежал путь на Лобнор. В Корле путешественникам выделили дом и караул под предлогом охраны, но на самом деле для того, чтобы не допускать к ним никого из местных жителей, крайне недовольных правлением Якуб-бека. В город их не пускали, прикрываясь гостеприимством, но вместе с тем не давая возможности осмотреть окрестности и увидеть жизнь местных жителей.
«Так было во время нашего шестимесячного пребывания во владениях Якуб-бека, или, как его подданные называли, „Бадуалета“. Только впоследствии, на Тариме и Лобноре, нам удавалось изредка тихомолком выведать кое-что у местных жителей, которые были вообще к нам расположены, но боялись явно выказывать такое расположение. От таримцев же мы узнали, что в Корла, с окрестными деревнями, считается до 6000 жителей обоего пола. Сам город состоит из двух частей, обнесенных глиняными стенами: старого, населенного торговцами, и новой крепости, в которой живут только войска. Последних во время нашего посещения Корла было очень мало: все ушли в город Токсум, где Якуб-бек, под личным своим надзором, возводил укрепления против китайцев.
На следующий день по прибытии в Корла к нам явился один из приближенных Бадуалета, некий Заман-бек, бывший русский подданный, выходец из города Нухи в Закавказье и, кажется, армянин по происхождению. Этот Заман-бек, состоявший некогда даже на русской службе, отлично говорил по-русски и с первых слов объявил, что прислан Бадуалетом сопутствовать нам на Лобнор. Покоробило меня при таком известии. Знал я хорошо, что Заман-бек посылается для наблюдения за нами и что присутствие официального лица будет не облегчением, но помехой для наших исследований. Так и случилось впоследствии. Впрочем, Заман-бек лично был к нам весьма расположен и, насколько было возможно, оказывал нам услуги. Глубокою благодарностью обязан я за это почтенному беку. С ним на Лобноре нам было гораздо лучше, нежели с кем-либо из других доверенных Якуб-бека, конечно, настолько, насколько может быть лучше в дурном вообще».
Заман-бек довел до сведения Пржевальского мнение своего господина о том, что русские якобы помогают враждебным ему китайцам вплоть до присутствия русских офицеров в китайкой армии — тем самым отвечают черной неблагодарностью уважаемому беку, который из дружеского расположения к русским несколько раз отклонял весьма заманчивые предложения англичан о сотрудничестве. Больше того, Заман-бек настоятельно рекомендовал Пржевальскому написать генералу Кауфману, намекая, что без этого Якуб-бек не даст ему пройти на Лобнор. Пржевальский письмо написал, призывая генерала подтвердить, что слухи о помощи русских китайцам — «чистейший вздор»[72]. Нет, далеко не только исследовательские цели преследовала экспедиция!
Наконец 4 ноября 1876 года русским было дано разрешение выступить к Лобнору. Кроме путешественников, с Заман-беком ехали еще несколько попутчиков. Заман-бек, получивший задание скрывать от Пржевальского любые значимые в военном отношении вещи, фактически вел экспедицию как под конвоем, в атмосфере подозрительности и обмана — например, местным жителям было строго запрещено разговаривать с иноземцами.
«Тяжело было подобное притворство, в особенности, когда дело шло о горячих научных вопросах. Про самую пустую вещь мы не могли справедливо узнать, не видевши собственными глазами. Нас подозревали и обманывали на каждом шагу. Местному населению запрещено было даже говорить с нами, не только что входить в какие-либо другие сношения. Выходило, что мы шли под конвоем; наши спутники были шпионы — не более. Заман-бек часто, видимо, тяготился подобным положением, но не мог, конечно, изменить свое поведение относительно нас. Впоследствии, на Лобноре, когда к нам уже присмотрелись, прежняя подозрительность немного исчезла, но сначала полицейский надзор был самый строгий. Даже каждую неделю являлся гонец от Бадуалета или Токсобая „узнать о нашем здоровье“, как наивно сообщал нам Заман-бек.
По всему видно было, что наше путешествие на Лобнор не по нутру Якуб-беку, но он не мог отказать в этом генералу Кауфману. Ссориться с русскими для Бадуалета теперь было нерасчетливо ввиду близкой войны с китайцами. Вероятно, для того чтобы заставить нас отказаться от дальнейшего путешествия, нас повели к Тариму самой трудной дорогой, идя которою, пришлось переправляться вплавь через две довольно большие и глубокие речки: Конче-дарья и Инчикек-дарья. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, как легко могли мы обойти по правому берегу первой реки, не делая дважды напрасной переправы. В данном случае, вероятно, нас хотели запугать трудностью переправы вплавь, при морозах, достигавших −16,7 °C на восходе солнца».
Обе переправы, через Конче-Дарью и Инчике-Дарью, прошли благополучно. Чтобы попасть на Лобнор, путешественники должны были первоначально идти на юг в каменистую, почти лишенную растительности долину Тарима[73], расстояние до которого от Корла составляло 86 верст. Местность первоначально представляла собой волнистую равнину, покрытую галькой или гравием и вовсе лишенную растительности. За этой каменистой полосой расстилались пустыни Тарима и Лобнора — глинистые солончаки или песчаники, дикие и бесплодные. Пржевальский отмечает, что местная пустыня даже хуже Алашаньской, принесшей ему немало бед в предыдущей экспедиции.
После переправы через Конче-Дарью и Инчике-Дарью экспедиция вышла к реке Тарим. «На Тарим мы вышли там, где в него впадает Уген-дарья[74], имеющая сажен 8–10 ширины. Сам же Тарим является здесь значительной рекой, сажен 50 или 60 ширины, при глубине не менее 20 футов. Вода здесь светлая, течение весьма быстрое. Река идет одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу и, не доходя Лобнора, впадает сначала в озеро Кара-Буран.
У местных жителей описываемая река всего реже известна под именем Тарима. Обыкновенно ее называют Яркенд-дарья, по имени Яркендской реки, наибольшей из всех, дающих начало Тариму. Последнее название, как нам объясняли, происходит от слова „тара“, т. е. пашня, так как воды Яркендской реки в верхнем ее течении во множестве служат для орошения полей».
По берегам Тарима, справа и слева, рассыпались болота и озера. Те и другие, чаще всего имели искусственное происхождение и были вырыты для рыбной ловли и выпаса скота, которому тростник служил единственным кормом в этом безлесном краю. По всему правому берегу реки, невдалеке от русла, невысокими холмами тянулись голые сыпучие пески до самого его впадения в озеро Кара-буран. Затем песчаные дюны уходили вверх по реке Черчен-дарья и продолжались на юго-запад почти до города Керии. По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность была, к сожалению исследователей, очень бедна, — тростники, рогоз, узкая кайма зарослей тогрука[75].
«Вообще трудно представить себе что-либо безотраднее тогруковых лесов, почва которых совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и солевая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки. Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев, с обломаными сучьями и опавшей корой. Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.