Ольга Погодина – Пржевальский (страница 14)

Особенную заманчивость всегда имели для меня эти одинокие странствования по здешним первобытным лесам, в которых единственная тропинка, бывало, чуть заметно вьется среди густых зарослей кустарников и травы, иногда высотой более сажени.

Кругом не видно ни малейшего следа руки человека: все дико, пустынно, не тронуто. Только звери, которые то там, то здесь мелькают по сторонам, напоминают путнику, что и эти леса полны жизни, но жизни дикой, своеобразной…

Часто, увлекшись охотой, я заходил далеко в сторону от тропинки, так что догонял своих спутников уже на ночлеге, который избирался обыкновенно в лесу или на песчаном берегу быстрой горной речки.

Здесь живо разводился костер, лошади пускались на пастбище, а мы, покончив свои работы, ложились под великолепным пологом ясного ночного неба и засыпали крепким сном под музыкальные звуки лебединого крика или под шум буруна, если такая ночевка случалась недалеко от берега моря».

Первоначальный путь экспедиции из Новгородской гавани лежал к посту Раздольному на реке Суйфуне. На этом пространстве, занимающем около 170 верст, шла вьючная почтовая тропа и было выстроено шесть станций, на которых содержалось по нескольку лошадей и по три солдата, исполняющих должность ямщиков.

«Под вечер 26 октября я добрался до Владивостока, и в ту же ночь поднялась сильная метель, которая продолжалась до полудня следующего дня, так что снегу выпало вершка на четыре {Ранее этого времени снег шел только однажды, ночью с 15 на 16 октября, но тогда его выпало очень немного, да и тот согнало часам к десяти следующего утра.}. Слыша теперь завывание бури, я благодарил судьбу, что успел добраться до жилья, а то пришлось, бы целую ночь мерзнуть на дворе. Замечательно, что еще накануне этой метели я нашел в лесу вторично расцветший куст рододендрона, который так отрадно было видеть среди оголенных деревьев и иссохших листьев, кучками наваленных на землю.

Почти все мои лошади сбили себе спины, частью от дурной дороги, частью от неуменья вьючить, поэтому я решил прожить с неделю во Владивостоке, чтобы заменить сильно сбитых лошадей новыми, а другим дать немного оправиться».

Владивосток, в который прибыл Пржевальский, по переписи 1868 года имел 35 частных домов, 22 казенных и 20 китайский фанз. В городе проживало около 500 человек. Кроме солдатских казарм, офицерского флигеля, механического заведения, различных складов провианта запасов, в нем было пятидесяти казенных и частных домов, да десятка два китайских фанз. Число жителей, кроме китайцев, но вместе с войсками, — около пятисот человек. Частные дома принадлежали по большей части отставным солдатам и четырем иностранным купцам, которые имели лавки, но преимущественно занимались торговлей морской капустой. Главный рынок этой капусты происходил во Владивостоке в конце августа и в начале сентября, когда сюда собирались несколько сот манз (китайцев), привозящих на продажу всю добычу своей летней ловли. Затем купленная капуста грузилась на иностранные корабли и отправлялась в Шанхай или Чу-фу для продажи.

Подмечая особенности торговли, осеннего лова красной рыбы или охоты ямами, Пржевальский весьма нелицеприятно отзывается о промысле здешних купцов. Слово «втридорога», как следует из его описания, здесь следовало понимать буквально, но и этого мало!

«Не говоря уже про то, что все эти товары — самый низкий брак, покупаемый по большей части с аукциона в Гамбурге или в Шанхае, существующие на них цены безобразно высоки и постоянно увеличиваются по мере того, как товар уже на исходе или остается в руках только у одного купца… Исключение, только не в цене, а в качестве, можно сделать для одной водки, которая приготовляется из чистого американского алкоголя и составляет главный предмет торговли и главный продукт потребления в здешних местах».

4 ноября Пржевальский покидает Владивосток (успев поохотится на аксисов, о чем подробнейше рассказывает в дневнике, и не щадя себя за собственную горячность, стоившую ему нескольких промахов). Пройдя вверх по полуострову Муравьева-Амурского, в полдень 6 числа он добрался до русского поста, лежащего возле фанзы Кызен-Гу, в вершине Уссурийского залива.

Недалеко находилась переправа через устье реки Майхэ, и эта переправа едва не прервала экспедицию. После того как на небольшой лодке были перевезены вещи и вьючные принадлежности, путешественники начали вплавь переправлять семерых лошадей По реке к тому моменту уже плыли небольшие льдины, а берега замерзли, так что пришлось прорубать во льду проход для лодки и лошадей. Река здесь имела в ширину около 80 сажен, половина из которых была мелкой. Пока было мелко, все шло хорошо. Лошади шли одна за другой, их направляли солдаты. Но когда пошла глубина, одна из льдин врезалась между лошадьми, они сбились и начали кружиться на месте, а трех лошадей течением начало уносить в море. Солдаты растерялись, а Пржевальский, переправившийся раньше в лодке, ничем не мог им помочь. Наконец они вывели на берег первых четырех лошадей, и на лодке бросились за теми, которых унесло течением. Совершенно изнеможенные, эти лошади едва болтали ногами и наконец одна из них погрузилась на дно; две же другие с большим трудом были подтащены к отмели и выведены на берег.

Сильно озябшие, все лошади дрожали, как в лихорадке, так что их пришлось сначала водить около часа, чтобы согреть и обсушить. Однако потом лошадей все же завьючили и к вечеру пришли на устье реки Цыму-хэ, в небольшую деревню Шкотова с шестью дворами и 34 жителями.

Казалось бы, после такой передряги любой бы воспользовался возможностью спокойно отдохнуть. Но не Пржевальский! Кипучая энергия этого человека просто поражает!

«До последнего времени Цыму-хэ была главным притоном всякого сброда, который приходил к нам из пограничных частей Маньчжурии. Богатые земледельческие фанзы, здесь находившиеся, снабжали жизненными припасами промышленников золота и ловцов капусты, а на зиму для развлечения этого люда открывали у себя игорные дома.

Одна из таких фанз находилась возле самой нашей деревни, а так как я пробыл здесь целые сутки, то нарочно отправился посмотреть, каким образом играют китайцы.

Когда я пришел в фанзу, то был уже первый час дня и игра шла в полном разгаре. На нарах, обведенных вокруг стен, стояло семь столиков, и за каждым из них сидело по четыре китайца в своем обыкновенном положении, т. е. поджав под себя ноги. Один из них играл в кости, а другие в карты, которые по форме гораздо меньше наших, с изображением каких-то каракуль.

Все играющие курили трубки и без всяких разговоров вели свое дело, так что в фанзе, несмотря на большое число людей, весьма говорливых в другое время, теперь была совершенная тишина. Действительно, замечательно хладнокровие, с которым китайцы делают даже последнюю ставку. Ни голос, ни выражение лица не выдают той внутренней борьбы, которая происходит у всякого игрока в подобном случае.

Среди играющих на особом столе сидел писарь, сводивший все счеты и писавший расписки тем манзам, которые, проиграв наличное, играли уже в долг.

Китайцы вообще страстные и притом азартные игроки, так что многие из них проигрывают все свое состояние. В этой же фанзе находился один такой манза, который проиграл сначала деньги, потом хлеб, наконец, фанзу и поступил в работники.

Обыкновенно игра начинается часу в десятом утра и продолжается до полуночи, а иногда и всю ночь, если игроки уже слишком азартные. Сам хозяин не играет, а только берет с присутствующих деньги за продовольствие и право играть в его фанзе. Таким образом, он самый счастливый из всех играющих, так как, ничем не рискуя, зарабатывает порядочный куш денег».

Будучи опытным и очень удачливым игроком, Пржевальский точно подмечает и особенности игры, и особенности китайского национального характера — для этого ему хватает буквально пары часов после долгой и трудной дороги!

От устья Цыму-хэ путь экспедиции лежал к реке Шито-хэ, откуда тропинка, и без того весьма плохая, стала почти совершенно незаметной, в особенности там, где она шла по лугам или по горным падям, в которых уже лежал снег. Следуя без проводника, Пржевальский сам определяет маршрут по компасу и карте, составленном Генштабом и расспросам местных жителей. Насколько это было непросто, можно судить по этим строкам:

«Затем манза обыкновенно идет показать самую тропинку, которая начинается у его фанзы.

Но какова эта тропинка, в особенности там, где она вьется по густым травянистым зарослям лугов! Ей-ей, всякая межа между десятинами наших пашен вдесятеро приметнее подобной тропинки, по которой только изредка пробредет манза или какой-нибудь другой инородец, но измятая трава тотчас же опять поднимется и растет с прежней силой. Положительно, можно держать какое угодно пари, что новичок не пройдет, не сбившись, и трех верст по большей части местных тропинок — этих единственных путей сообщения в здешнем крае.

Вот идешь, бывало, по тропинке, указанной китайцем. Прошел версту, другую, третью… Хотя и не особенно хорошо, но все-таки заметно вьется дорожка то между кустами, то по высоким травянистым зарослям падей и долин. Вдруг эта самая тропинка разделяется на две: одна идет направо, другая налево. Изволь идти, по какой хочешь! Помнится, китаец что-то бормотал в фанзе, может быть, и про это место; но кто его знает, о чем он говорил. Посмотришь, бывало, направление по солнцу или по компасу и идешь по той тропинке, которая, сколько кажется, направляется в нужную сторону. Так как я шел всегда за несколько верст впереди своих лошадей, то обыкновенно клал на таких перекрестках заметки, всего чаще бумажки, которые указывали товарищу и солдатам, куда нужно идти. Правда, впоследствии несколько раз случалось блуждать, даже ворочаться назад, или, что еще хуже, пройдя целый день, вновь выходить на прежнее место, но в несравненно большей части случаев я угадывал истинное направление дороги».