Ольга Погодина – Пржевальский (страница 16)

Все это время приходилось ночевать в лесу. Обычный день путешествия выглядел примерно так:

«Обыкновенно за час или полтора до заката солнца сильно уставшие ноги начинают громко напоминать, что время отдохнуть. Притом желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и все это настолько сильные побуждения, что мы начинаем выглядывать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Для этого обыкновенно избирается лесная лужайка на берегу какого-нибудь ручья, чтобы иметь под боком дрова, воду и пастбище для лошадей. В здешних местностях все это очень нетрудно отыскать: ручьи текут в каждой пади, и вода в них не хуже знаменитой невской, трава растет везде и всюду, а в лесу столько сухого валежника, что нетрудно добыть сколько угодно дров.

Выпадет, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен и греющий костер на морозе, но солнце стоит еще высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать версты три — и с досадой идешь далее.

Тут мой юный спутник обыкновенно начинает ворчать: „Надо остановиться, сегодня и так уже много прошли, а тебе бы все больше да больше; другого такого места не будет, а здесь, посмотри, как хорошо“, и т. д. в этом роде. Большей частью я оставался глух ко всем подобным просьбам и увещаниям, но иногда соблазн был так велик, что по слабости, присущей в большей или меньшей степени каждому человеку, останавливался на ночлег ранее обыкновенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие солдаты и лошади идут молча, шаг за шагом, повесив головы, но лишь только я скажу: „Сейчас остановимся ночевать“, — все мигом ободрятся, даже кони пойдут скорее, завидя огонек, который мой товарищ уже успел разложить, уйдя вперед.

Пришли на место, остановились… Солдаты развьючивают лошадей и, привязав их за деревья, чтобы дать остынуть, рубят и таскают, пока светло, дрова на костер, который необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хотя сколько-нибудь заснуть на морозе. Тем временем я отправляюсь нарубить кинжалом веток или сухой травы, чтобы сидеть, по крайней мере, не на голом снегу, а товарищ варит кирпичный чай, вкусом и запахом мало чем отличающийся от настоя обыкновенного сена. Однако в это время и подобный согревающий напиток кажется слаще нектара олимпийского, в особенности если в приложение к нему жарятся на палочках тонко нарезанные куски козы или оленя.

Закусив немного, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня, разогрев предварительно на огне замерзшие чернила {Я всегда предпочитал писать свои заметки чернилами, а не карандашом: последний скоро стирается, так что потом трудно, а иногда даже невозможно разобрать рукопись.}. Между тем солдаты уже натаскали дров, пустили на траву лошадей и варят для себя и для нас ужин. Часа через два все готово, дневник написан и мы ужинаем, чем случится: фазаном, убитым днем, куском козы или рыбы, а иногда и просто кашей из проса.

После ужина посидишь еще немного у костра, поболтаешь или погрызешь кедровых орехов, а затем укладываешься спать, конечно, не раздеваясь и только подостлав под себя побольше травы, а сверху укрывшись какой-нибудь шкурой, в которую закутаешься герметически. Но при всем том, несмотря даже на усталость, спишь далеко не спокойно, потому что со стороны, противоположной огню, ночной мороз сильно холодит бок и заставляет беспрестанно поворачиваться. Мои солдаты очень метко говорили, что в это время „с одной стороны — петровки {То-есть петров пост, который бывает в июне, следовательно, в период жаров.}, а с другой — рождество“.

Наконец, все уснули и кругом водворилась тишина… Только изредка трещит костер, фантастически освещающий своим пламенем окрестные деревья, да звенят бубенчики пасущихся невдалеке лошадей. Широким пологом раскинулось над нами небо, усеянное звездами, а луна сквозь ветви деревьев украдкою бросает свои бледные лучи и еще более дополняет впечатление оригинальной картины…

Часа за два до рассвета встают солдаты, собирают лошадей, дают им овес или ячмень, затем варят для себя и для нас завтрак. Когда последний готов, тогда поднимаемся и мы, часто дрожа от холода, как в лихорадке, но горячий чай хорошо и скоро согревает. Позавтракали, а еще только что начинает светать. Тогда я велю вьючить лошадей; сам же, по обыкновению, отправляюсь вперед, и только в полдень останавливаемся мы на полчаса, чтобы немного закусить и произвести метеорологические наблюдения».

К вечеру 7 декабря экспедиция вышла в гавань Св. Ольги, где Пржевальский расположился в доме начальника поста. После ночевок под открытым небом, на снегу и морозе, невыразимо отрадно было заснуть в теплой уютной комнате, предложенной радушным хозяином. Сильная усталость, в лохмотья изношенные сапоги, сбитые спины у четырех лошадей — все это красноречиво говорило в пользу того, чтобы прожить здесь хотя с неделю, отдохнуть и починиться, променять сбитых лошадей на здоровых, и подготовиться к дальнейшему пути. Кроме того, Пржевальский должен был переписать крестьян в окрестных деревнях и исполнить некоторые служебные поручения в самом посту.

Этот пост, включавший церковь, двенадцать жилых домов и два казенных магазина, был расположен в вершине бухты Тихая Пристань, составляющей часть гавани Св. Ольги. Сама по себе гавань была непригодна для стоянки судов, но эта бухта, как отмечает Пржевальский — отличное место для якорной стоянки, так как здесь всегда спокойно, даже в сильную бурю.

В гавани св. Ольги путники провели 6 дней, и 14 декабря Пржевальский вышел оттуда с намерением идти уже на Уссури.

На переход от гавани Св. Ольги до реки Тазуши, где расстояние около 80 верст, ушло пять суток. Тропинка шла по горам вдоль побережья и на всем пути путникам не встретилось никакого жилья, за исключением одинокой хижины зверолова-таза. По пути, у залива св. Владимира Пржевальский пару дней безуспешно пытался подстрелить морского орлана и посвятил немало строк этой великолепной птице.

18 декабря путники достигли мелководной и каменистой реки Тазуши, которая вытекает из Сихотэ-Алиня с красивой, плодородной и густо заселенной долиной, окруженной горами. Жили здесь китайцы, занимавшиеся земледелием и охотники-тазы[30], основным промыслом которых была охота на соболей, которые потом продавались китайцами в Шанхай, оптом по два мексиканских доллара (Пржевальский пишет, что мексиканские доллары были в ходу у китайцев по курсу 1:2 к рублю или даже больше). В декабре, то есть в то время, когда Пржевальский прибыл в долину Тазуши, торговля соболями была в разгаре и, по его оценкам, там в тот момент можно было купить до двух тысяч соболей.

От крайней фанзы в верховьях реки Тазуши экспедиции предстоял перевал через Сихотэ-Алинь в долину реки Лифудин. Здесь на протяжении восьмидесяти верст не встречалось ни одного жилого места, и четыре дня этого перехода стали самыми трудными из всей экспедиции. Все три ночи, которые пришлось тогда провести под открытым небом, стояли морозы в 23, 25 и 27 градусов, а ночевка на таком холоде, да еще в снегу на два фута глубиной [60 см], была очень тяжелой даже для таких закаленных путешественников. Помимо морозов, сложность была в том, что после перевала климат резко поменялся и на склонах гор лег глубокий снег, пробиваться через который по дубовому лесу стоило огромных усилий.

Первая ночь захватила путников на несколько верст ниже перевала в тайге, где даже не было воды. Прежде всего разгребли снег, который лежал везде на полметра и развели костер, чтобы сначала немного отогреться. Потом развьючили лошадей, которых отпускать кормиться было некуда, поэтому пришлось дать им ячменя и привязать на ночь к деревьям.

«Холод был страшный (термометр показывал — 20R Р) и еще счастье, что здесь в лесу не хватал нас ветер, который дул целый день, но не стих и к вечеру. За неимением воды мы натаяли сначала снегу, а потом сварили чай и ужин. Ни до одной железной вещи нельзя было дотронуться, чтобы не пристали к ней руки, а спина, не согреваемая костром, до того мерзла, что часто приходилось поворачиваться задом к огню.

Около полуночи я улегся вместе со своим товарищем и собакою возле самого костра на нарубленных еловых ветках и велел закрыть нас сложенною палаткою. Скоро сон отогнал мрачные думы; но этот сон на морозе какой-то особенный, тяжелый и не успокаивающий человека. Беспрестанно просыпаешься, потому что холод со стороны, противоположной костру, сильно напоминает, что спишь не в постели. От дыхания обыкновенно намерзают сосульки на усах и бороде и, часто, опять растаяв, мокрыми, страшно неприятными каплями катятся через рубашку на тело. Иногда снится родина и все хорошее прошлое, но пробудишься… и мгновенно сладкие мечты уступают место не совсем-то приятной действительности…»

Следующие дни по глубокому снегу путники пробивались по берегу реки Лифундин. Их окружала дремучая тайга, попадались даже следы тигра. Мертвая тишина царила кругом, и только изредка слышался крик дятла или ореховки. Еще две ночи были проведены на жестоком морозе.

Только на четвертые сутки, в самый день Рождества, экспедиция добралась до первого жилья — китайской фанзы. От деревни Нота-Хуза оставалось уже недалеко до устья реки Дауби-хэ[31], где была расположена русская телеграфная станция и куда Пржевальский всеми силами торопился поскорее добраться, рассчитывая прийти накануне нового года. Однако погода задержала путников. Метель, поднявшаяся 30 декабря, до того занесла тропинку, что на следующий день к вечеру путники были еще за 25 верст от желанного места.