Ольга Погодина – Остров Беринга (страница 21)

Несколько дней Лорка провел в полузабытьи, заполненном стонами, бормотанием и смрадом умирающих вокруг него людей. Опасаясь за него, Овцын и Стеллер перенесли его к себе в землянку. Отец все еще оставался на корабле. Когда Лорка снова смог встать на ноги, то увидел, что все вокруг стало белым. В воздухе кружились крупные хлопья снега.

Машинально Лорка поискал глазами корабль. Со снятыми парусами и оборванным такелажем, с занесенной снегом палубой он казался призраком без всяких признаков жизни.

Шлюпка шла от него по волнам. Кашляя, Лорка пытался разглядеть силуэт отца на носу «Святого Петра» — он знал, что тот всегда следил за отправкой шлюпки. Но сейчас его не было. Тревога глухо шевельнулась в груди.

Шлюпка ткнулась в песок, и Лорка не сразу понял, что бесчувственного тело, которое поднимаются на носилках, принадлежит отцу. Вскрикнул, побежал.

Отец лежал, запрокинув голову и приоткрыв покрытый язвами рот. Хлопья снега падали ему на лицо. Лорка заплакал.

Ночью 28 ноября поднялась буря. Якорные канаты лопнули, и «Святой Петр» выбросило на берег. Люди наблюдали за гибелью своего корабля в полной беспомощности. Судно не пролежало и двух дней на берегу, как под действием приливов стало погружаться в рыхлый песок и ушло на глубину восьми или

девяти футов, медленно заполняясь водой.

Отец не умер. Пролежав несколько дней, заботами Стеллера и Лорки, постоянно находившихся при нем, он пришел в себя настолько, что нашел в себе силы принять на себя руководство. И командор Беринг, и Софрон Хитрово были так больны, что не имели даже сил встать.

Людей, остававшихся еще на ногах, отец разбил на два отряда и направил их к северу и к югу, чтобы разведать землю. Оба отряда отправились каждый в свою сторону, пока не дошли до высоких крутых гор, спускавшихся прямо к морю, через которые пройти им не удалось. Спустя два или три дня они вернулись и сообщили, что ни разу не встретили людей и даже не заметили признаков присутствия их, но они видели по всему побережью множество морских бобров, а на суше бесчисленное количество песцов, которые совершенно не боялись людей. Одной из групп удалось подняться на высокую гору и осмотреть местность. Они и принесли неутешительную новость: земля оказалась островом, и островом безлесным, необитаемым.

Несмотря на то, что это известие не было неожиданным, оно подействовало на всех, словно удар грома. Все ясно поняли, в какое беспомощное и тяжелое положение попали. В самом деле, — будучи выброшенными на неизвестный и пустынный остров без корабля, без леса для постройки другого судна или хотя бы топлива, без провизии, с большим количеством людей, до последней степени больных, без лекарств или каких-либо средств для лечения больных, без жилья, выброшенными, можно сказать, под открытое небо, — на что они могли надеяться? К тому же вся земля уже покрыта снегом и впереди длинная суровая зима…

Вскоре после того, как это стало известно, отец собрал всех, кто мог держаться на ногах, в своей землянке. Из более чем пятидесяти оставшихся в живых пришло чуть больше двадцати человек.

— Друзья мои, — рассадив людей вдоль стен полукругом, отец начал свою речь, — в нынешнем нашем положении единственною нашей целью для каждого — от первого офицера до простого матроса, — является пережить эту зиму, обеспечив себя питьем, едой, топливом и лекарствами. Половина наших товарищей больна настолько, что не может сама себя обслуживать, и тем, кто еще стоит на ногах, приходится нести бремя и за них. Но в том состоит наша служба Господу, чтобы проявлять милосердие и сострадание. Потому прошу вас по возможности о своих товарищах больных заботиться и для вашего же блага.

Когда оставался я на корабле, — а, как вы все знаете, до самой высадки на берег я оставался, в отличие от многих, на ногах, принуждая себя к действию и почти постоянно находясь на палубе, — так вот, тогда я решил поселиться на камбузе, потому как там мог топить и немного обогреваться. Однако камбуз находится близко с кубриком, и ужасные запахи проникали туда беспрепятственно. Так вот, меньше чем за три дня такого житья я обессилел настолько, что пришлось вам меня с корабля вносить, и только сейчас я немного оправился. Оттого я считаю, и адъюнкт Стеллер со мной в том согласен, что грязь и вонь от скопления людей делают больных умирающими, а остальных — больными. Потому каждому надобно это осознать и блюсти чистоту в жилищах так, как от этого зависит ваша жизнь. С тем я приказываю всем живущим в землянках забрать равное количество больных, разбиться на вахты и каждодневно кому-то одному следить за чистотой жилища.

Все молчали.

— Это первое. Второе. Продовольствие наше осталось в трюме, и наверняка все обгнило. Но выхода нет: надлежит все, что можно, оттуда поднять, просушить. Для того, Овцын, соберешь десять человек и приступай утром. Третье. Адъюнкт Стеллер утверждает, что от скорбутной болезни помогает любая растительность, потому все, что удастся раскопать из-под снега, следует ему приносить, а он уже определит, можно ли эти растения в пищу употреблять. Впрочем, брусничного листа оба отряда принесли, а значит, он тут есть, и вместо чая заваривать его хорошо, а потому все, кому он встретится, должны его собрать, имея в виду его от скорбута полезность.

— Это все, господа. — Отец обвел взглядом обессилевших людей. — Прошу вас, каждого, собрать все силы. И выжить! Обязательно выжить, братцы!

Когда команда Овцына с превеликим трудом подняла из трюмов промокшие мешки с мукой и крупой, их оказалось так мало, что по самым строгим расчетам на каждого человека пришлось ежемесячно по пятнадцати фунтов ржаной муки, пять фунтов подмоченной крупы и полфунта соли.

Восемьсот фунтов ржаной муки решено было сохранить в качестве запаса для будущего переезда с острова на материк.

Остальные, возглавляемые Стеллером, перевалили через скалы к югу и наткнулись на лежбище морских коров. Дубинками и гарпунами удалось убить троих, чьи туши принесли в лагерь и разделили на всех.

Поскольку отец был еще слишком слаб, Лорка почти неотлучно оставался при нем, выполняя его поручения как вестовой и записывая под его диктовку в вахтенный журнал:

«…Остров этот, южную оконечность которого мы назвали мыс Манати (морской коровы), расположен на 54°37′ северной широты и простирается к NWtN еще полностью на один градус к северу. Долгота его восточная от Петербурга, примерно, 130°; в ширину он имеет в некоторых местах приблизительно около трех немецких миль, а в иных, в зависимости от расположения бухт, и того менее. От материка он удален примерно на тридцать немецких миль; непосредственно к западу против него находится Камчатка. На нем имеется много высоких гор, состоящих из скалистых и песчаных камней, а между ними — многочисленные долины, в большинстве которых можно найти хорошую пресную воду. Долины поросли высокой травой, но никаких деревьев или кустарников в них не растет, если не считать имеющейся в некоторых долинах карликовой ивы толщиной примерно с палец, а высотой в фут или полтора. Эта ива разветвляется на очень многочисленные тонкие и искривленные ветви, довольно широко стелющиеся по земле, но ни на какое дело непригодные.

На всем протяжении побережья острова незаметно ни одною места, где можно было бы безопасно поставить судно. Суда, которые кто-нибудь вздумал бы послать к этому острову для промысла морскою бобра, должны иметь такое устройство, чтобы их можно было немедленно по прибытии на место вытащить на берег, а таких отлогих, вполне удобных для этого мест имеется достаточное количество на всем берегу, особенно в средней части острова по обеим его продольным сторонам, главным образом на западном берегу.

Приливы и отливы особенно высоко поднимаются при полнолунии и новолунии; приливная волна особенно сильна на восточном берегу, где она направлена от OtN к WtS, а на западном берегу направление ее — с WNW к OSO. Подъем воды достигает при этом семи или восьми футов, что, в частности, может способствовать легкому причалу таких судов, так как если причалить к берегу в момент полного прилива, то с отливом судно останется на суше, а затем уже можно принять меры к тому, чтобы до наступления следующего полного прилива убрать судно повыше, туда, где никакая волна его достигнуть не может…»

Записывая, Лорка поражался тому, как отец, будучи совершенно больным, полным забот о своей умирающей, полуголодной и беспомощной команде, все же находит в себе силы отметить в журнале нечто, что может пригодиться другим морякам. Вспоминал, как тот приходил в ярость при воспоминании о том, как кто-то может дать в руки товарищам неверную карту (трудности от которой Лорка и все моряки «Святого Петра» испытали в полной мере).

«Нет, живы мы будем или умрем, — кто сюда попадет, тому плутать не доведется, — думал Лорка. — И, кто бы он ни был, помянет сей журнал не раз добрым словом…»

Несмотря на то, что от ужасной атмосферы кубрика удалось избавиться, больные продолжали умирать — в еле отапливаемой землянке они один за другим начинали кашлять, и новая болезнь набрасывалась на измученное тело, пожирая его со страшной скоростью.

Когда умер корабельный комиссар Иван Лагунов, Лорки в землянке не было, — вместе со Стеллером они все утро карабкались по скалам, цепляясь друг за друга, чтобы отыскать брусничного листа для больных.