Ольга Погодина – Князь Лавин (страница 58)

Она здесь!

Площадь перед дворцом была полна воинами, приветствовавших его громкими криками и ударами мечей о щиты. Приветствовав их, Илуге торопливо пересек внутренний двор, подходя к Залу Приемов.

Ицхаль и Заарин Боо были там. Малих о чем-то тихо говорил с Джурджаганом. Чонраг, по-детски раскрыв рот, глазел на покрытые росписью стены и колонны.

Илуге подошел к матери. Наклонил голову.

– Я рад, что вы здесь. Где Янира?

В прозрачных глазах Ицхаль мелькнула смешинка.

– Я попросила этого важного человека, "распорядителя внутренних покоев", проводить ее в приготовленные для нас комнаты, и он повел ее туда. Бедняжка еще очень слаба, а долгое путешествие не пошло ей на пользу.

К Эрлику все! Элира и Дордже Ранг сами найдут Ицхаль и все ей объяснят! Илуге резко развернулся на каблуках и взлетел по широкой лестнице на третий этаж. Он сам выбрал покои для своих родителей и сестры – рядом со своими.

Двойные двери под его ладонями с грохотом распахнулись. Толстенький куаньлин в малиновом халате, подпрыгнув от неожиданного звука, тут же согнулся в низком поклоне. Илуге хватило одного взгляда, чтобы тот, забормотав что-то, начал пятиться к двери.

– Янира!

Она стояла у окна, отвернувшись. Широкий вышитый пояс, охватывавший ее талию, только подчеркивал, как она похудела, истаяла, словно свеча на огне. Длинный ярко-синий вышитый халат с белой оторочкой был, несомненно и непривычно, женским. Белый шелковый платок полностью закрывал голову, плотно охватив шею.

Ее лицо, лишенное привычного обрамления сверкающих волос, казалось бледным и усталым. В руках она держала чашку, из которой струился нежный и сладкий запах горячего молока, и меда, и горных трав.

– Янира! – Илуге в три шага пересек зал, остановился рядом, ожидая, как она бросится ему на грудь, как всегда случалось в минуты радости.

Ее глаза были огромными на белом лице. Огромными и печальными.

– Здравствуй, угэрчи, – бесцветно произнесла она, бесцельно теребя длинный широкий рукав своего женского одеяния. Ее руки, обычно с обломанными ногтями и грязные, теперь были чисто вымыты, однако желтоватая мозоль от меча на правой руке еще не сошла. Движения девушки, обычно легкие и порывистые, сейчас были какими-то неловкими и неуверенными, словно бы она сомневалась, должна ли находиться здесь.

– Янира, что с тобой? – Илуге осторожно опустил руки ей на плечи, боясь повредить ей, боясь дотронуться, – и испытывая острую необходимость сделать это. Плечи под его пальцами были ужасающе хрупкими.

– Ничего. Я, как видишь, выздоровела, – она пожала плечами, словно тяжесть его ладоней давила на них, – Теперь со мной все хорошо, только иногда голова болит. И слабость.

Илуге выдохнул с облегчением:

– Ничего, просто еще прошло так мало времени. Ты обязательно поправишься!

Его слова становились все более фальшивыми по мере того, как он произносил их. Не то стоило сказать сейчас, не то!

– Да. Я поправлюсь, – безучастно сказала девушка, пригубливая чашку с остывающим молоком, – Твоя мать тоже так говорит.

– Похоже, ты совсем не рада меня видеть, – Илуге попытался пошутить, однако в голосе прозвучала горечь. Что случилось с Янирой? Где ее сияющий, горящий счастьем взгляд, каким она прежде встречала его после долгого отсутствия, и ради которого он торопил коня в те минуты, когда от усталости хотелось лечь и заснуть прямо на голой земле?

Она вскинула голову и смотрела на него долго, жадно, словно ища чего-то. Потом ее глаза снова померкли, она опустила голову.

– Почему же? – она силилась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, – Я рада.

– Да что с тобой? – взорвался Илуге.

– Извини, – прошептала она, – Я…я не справилась.

– Великое Небо! – ему хотелось снова схватить ее за плечи и трясти, как последнее время, когда они ссорились, – О чем ты говоришь?

– Нарьяна…Нарьяна бы справилась, – теперь девушка часто сглатывала, явно сдерживая слезы, – А я…

– При чем здесь Нарьяна? Почему ты все время вспоминаешь о ней? – почти закричал Илуге. Иногда ему казалось, что Янира все время твердит о Нарьяне специально, чтобы вновь вызвать в Илуге ужасную смесь боли – и непреходящей вины. Рана так и не зажила, осталась внутри, исходя сукровицей и напоминая о себе в такие вот моменты… Старая рана…

– Потому что…потому что ты ее любил, – дрожащим голосом выговорила Янира. Ее лицо искривилось, став совсем жалким.

Илуге уже забыл, когда она плакала последний раз, и совершенно растерялся.

– Я убил ее! – закричал он, схватившись за голову, – И недавно чуть не убил тебя! Неужели не достаточно?

– Достаточно для чего? – Янира недоуменно смотрела на него сквозь мокрые ресницы.

Илуге проглотил горький ком. Его счеты с дочерьми Эрлика, конечно, – это только его счеты.

– Все, хватит. Я рад, что ты приехала. Поговорим позже. Сейчас мне надо срочно переговорить с матерью, и…

– Илуге, – Янира вдруг схватила его за руку, – Иногда мне кажется, что ты не снимая носишь кольчугу не только на руке, но и в сердце. Скажи, что тебя так ожесточило? Я чем я виновата?

– Ты? – от удивления Илуге на мгновение потерял дар речи, – Ни в чем ты не виновата!

– А в чем тогда дело?

Великое Небо, Янира иногда – что собака,вцепившаяся в кость!

– Неужели ты не понимаешь? – почти прошипел он, – Я не могу! Дочери Эрлика ходят вокруг меня, облизываясь! Я навлекаю беду на всех, кто мне дорог…

– И это все только поэтому? – прошептала она, – Значит, рядом с тобой могут находиться только те, кто тебе безразличен? На кого тебе наплевать! Я была неправа! У тебя не кольчуга на сердце – твое сердце сплошь из железа!

Лицо ее загорелось ярким румянцем, синие глаза метали молнии. Теперь Илуге, как ни странно, почувствовал облегчение: это была та Янира, которую он знал. Которую любил, изо всех сил не желая себе в этом признаться. И, словно дождь, пролившийся после долгой засухи, с облегчением пришла яростная жажда, – тем более неистовая и слепая, после всех этих долгих изматывающих ночей, когда он пытался себе представить, как будет жить без нее.

Илуге улыбнулся и сделал шаг, чувствуя, как кровь оглушительно грохочет в висках. Янира, полураскрыв рот, завороженно глядела на него.

– Знаешь, я… – начал он, медленно охватывая ее лицо ладонями, – В тот день я поклялся себе Великим Небом, что сделаю это, если снова увижу тебя живой…

– Сделаешь…что? – выдохнула она. Ее глаза все еще были мокрыми, и ему хотелось целовать ее всю, но полураскрывшие на вздохе влажные губы притянули его к себе, не дав закончить фразы.

На ее губах был вкус молока, и меда, и горных трав. Ему показалось, что внутри него загорелось пламя, жаркое и холодное одновременно, растеклось с кровью по всем жилам, достигло сердца и взорвалось в нем. Его пальцы, легко пробежав по ее лицу, ощупывая его, будто пальцы слепого, скользнули вниз и, наконец, прижали ее к себе так, словно бы ничего вокруг не существовало. Поцелуй становился все глубже, все ненасытней, и жажда все нарастала, становясь ослепительной.

Он услышал слабый стон, и вернувшийся разум окатил его холодной волной страха. С неимоверным усилием он оторвался от нее, глянул в лицо и ахнул, увидев две свежие царапины на нежной коже, оставленные грубой кольчужной рукавицей. Темные капли набухали в царапинах, заставив его тоже слегка застонать.

– Ох, прости меня! Я больше не…

Маленькие руки с неожиданной силой легли ему на плечи, нагнули голову, привлекая все ближе и ближе. Янира улыбалась ему улыбкой, какой еще не улыбалась никогда. От этой незнакомой зовущей улыбки мурашки разбежались по всему телу, наполняя его жидким огнем.

– Ты больше никогда меня не оставишь. Пообещай мне.

Он пообещал.

Илуге молча глядел на ряды казненных. Дождь хлестал по его плечам, капал со шлема, рукавиц, носков промокших сапог. Городская площадь маленького приграничного городка Пу на восточной границе была заполнена до отказа, и обнаглевшее воронье уже даже не отвлекалось от своего отвратительного занятия при появлении всадников. Две сотни мужчин, женщин и даже детей, – все они были мертвы более пяти дней и их изуродованные тела уже начали распространять зловоние. В рыжей жиже, к которую превратилась грязь на площади, копошились мокрые псы. Людей не было, окна домов, выходивших на площадь, таращились в него слепыми бельмами закрытых ставен.

Военный вождь мегрелов, Хамман, степенно оправил дорогой, густо вытканный парчой куаньлинский халат. Его круглое, как блин, лицо с мясистыми щеками, утопленным носом и бородкой клинышком было безмятежным, словно он встречал угэрчи в родном утуге:

– Мятеж был подавлен в самом зародыше, угэрчи. Мы потеряли всего пятерых воинов – а если бы не мое своевременное решение, куаньлинские псы вырезали бы нас в своих постелях.

Хамман здорово раздался с того времени, как Илуге его видел в последний раз. Или это ему кажется. Ишь, переваливается, что разжиревшая по осени утка! В заплывших глазах Хаммана было что-то почти непереносимо неприятное. Мегрельский выродок!

Илуге подавил инстинктивное желание отшатнуться, когда Хамман, расплывшись в приветственной улыбке, потерся носом о его щеку – обычный знак приветствия. Одернул себя. Не след ему думать так о ком-нибудь из своих вождей, и позволять вести себя своей личной неприязни. Если уж он справился со своим желанием вцепиться в глотку каждому из ичелугов – справится и теперь. Илуге ожесточенно потер лицо, пряча проступавшую гримасу.