Ольга Павлова – Лёшино небо (страница 1)

Ольга Павлова

Лёшино небо

Аннотация

Первым делом из деревни исчезли мужские голоса, а затем пришла война. Пронзительная история о мальчике, прошедшем через ужасы концлагеря, но сохранившем верность заветам деда. Это книга о памяти, которая не зарастает травой, о мученичестве и о тихом свете веры, который оказывается сильнее колючей проволоки и мартовских морозов сорок пятого.

Мирное житие

В Лешкином детстве небо было огромным и тихим, а солнце – всегда теплым, как мамины ладони. Деревня утопала в садах, и каждое утро начиналось с того, что луч света пробивался сквозь занавеску, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Лешка любил ловить их пальцами, думая, что это крошечные ангелы.

Главным человеком в его мире была бабушка Пелагея. Она вставала засветло, и к моменту, когда Лешка открывал глаза, по избе уже плыл густой, сладкий дух печеных яблок.

– Вставай, косатик, – шептала она, крестя его подушку. – Нынче праздник, Яблочный Спас. Пойдем в гости к Боженьке.

Лешка знал: «в гости к Боженьке» – это в белую церковь на холме. Там пахло совсем иначе: суровым воском, старым деревом и загадочным ладаном, который кружился под куполом сизыми облачками. Мальчику казалось, что, если подпрыгнуть повыше, можно ухватиться за край такого облака и улететь прямо к святым, что строго, но с любовью смотрели со стен.

Во время службы Лешка стоял рядом с бабушкой. Ноги затекали, но он терпел, глядя, как дрожат огоньки свечей.

– Ба, а Он нас видит? – шепотом спрашивал он, кивая на большую икону Спасителя.

– Видит, родной. И каждое твое доброе слово слышит, и каждую мысль. Ты Ему сердце свое открывай, как окошко поутру.

Первые уроки молитвы были простыми. «Господи, помилуй» – это когда разбита коленка. «Слава Тебе, Боже» – когда в траве нашелся самый большой и сладкий малинник. Бабушка учила его, что молитва – это не скучные слова из книжки, а разговор с Самым Главным Другом, Который никогда не предаст.

После службы они освящали яблоки. Лешка бережно держал узел с плодами, и когда капли святой воды падали на румяную кожицу антоновки, ему казалось, что всё вокруг преображается, становится чище и звонче. По дороге домой он грыз первое, самое сочное яблоко, и вкус его был вкусом самой жизни – безмятежной, защищенной Божьим крылом и бабушкиной любовью.

Он еще не знал, что скоро это небо затянет черным дымом, а вместо звона колоколов он услышит лязг гусениц. Но этот запах ладана и яблок навсегда останется в его памяти как тайная комната, куда можно спрятаться от любого ужаса.

Деревня, где жил Лешка называлась Ключищи, и стояла она на высоком берегу тихой речушки. Жили небогато, но справно. Быт здесь не отделялся от веры: каждый день был как маленькое служение.

Центром избы была печь – огромная, беленая известью, занимавшая чуть ли не четверть дома. Она была и кормилицей, и лечебницей (Лешку часто грели на ней, когда он простужался). Утром печь «вздыхала», когда бабушка затапливала её, и по стенам пускались в пляс оранжевые тени.

А в самом почетном месте, в Красном углу, висели иконы в расшитых рушниках. Перед ними всегда теплилась лампадка – крошечный «глазок» Бога, который не закрывался даже ночью. Лешке казалось, что пока горит этот огонек, в доме не может случиться ничего плохого.

В сенях пахло сушеной мятой, зверобоем и старой кожей – там висела дедовская сбруя. В самой избе – свежевыпеченным ржаным хлебом и овечьей шерстью.

Скрип колодезного журавля по утрам, щелканье пастушьего кнута и мерный стук бабушкиного веретена по вечерам. Это было похоже на биение сердца самой деревни.

Лешка не просто бегал босиком по росе. Его быт – это помощь:

Принести воды: Коромысло еще было велико, поэтому Лешка носил воду в небольшом ведерке, стараясь не расплескать, ведь «вода – Божья слеза».

Пасти гусей: У него был свой хворостинный прутик, и он серьезно вел стадо к реке, чувствуя себя важным пастухом.

Сбор трав: Вместе с бабушкой он собирал липовый цвет и подорожник, узнавая, что «каждая травка от своей хвори Богом дана».

Ели из общей большой деревянной чаши. Первым ложку опускал дед. Перед едой обязательно молились, и Лешка знал: нельзя стучать ложкой о зубы или смеяться за столом – это грех против хлеба. Хлеб был святыней: упавший кусочек поднимали, целовали и просили прощения.

Смерть вошла в их дом не с грохотом пушек, а с глухим, страшным известием из леса. Отец Иван, был в деревне первым плотником – его руки, пахнущие смолой и свежей стружкой, казались Лешке самыми сильными на свете. Говорили, «несчастный случай на лесозаготовках», «бревно сорвалось»… Но для семилетнего мальчика это были лишь пустые слова. Настоящим было другое: тяжелые отцовские сапоги, оставшиеся в сенях, которые теперь некому было надеть.

Мать, тихая и светлая Марья, не кричала. Она будто разом высохла, как трава под палящим солнцем. Лешка видел, как она часами стояла на коленях перед иконой Казанской Божией Матери, но в глазах её уже не было прежнего живого блеска – только застывшая, невыносимая тоска.

– Мам, ты чего? Папа же у Боженьки теперь, бабушка сказала, – шептал Лешка, дергая её за край платка.

– У Боженьки, сынок… – отвечала она, и голос её звучал так, будто она уже сама была наполовину там, за невидимой чертой.

Она ушла следом за мужем через сорок дней. Старые люди говорили – «от разрыва сердца», а бабушка Пелагея, утирая слезы краем фартука, тихо шептала: «Любовь крепкая, как смерть, не сдюжила Марьюшка в разлуке».

В день похорон матери Лешка впервые почувствовал, как мир вокруг стал огромным и пугающе холодным. В избе стало пусто, и только запах ладана, оставшийся после отпевания, напоминал о том, что еще недавно здесь была семья.

Бабушка взяла Лешку за плечи, повернула к образам и твердо сказала:

– Ну вот, Лешенька… Теперь у тебя только двое родителей осталось: Отец Небесный да Матерь Божия. Они никогда не оставят, никогда не умрут. На Них и держись.

Эта ранняя сиротская доля стала для Лешки первой закалкой. Когда позже, в лагере, другие дети будут плакать и звать маму, Лешка будет сжимать свой крестик и знать: его родители смотрят на него сверху, и он не имеет права сдаться.

– Деда, а я когда вырасту, я тоже буду дома строить, как папка? – Лешка болтал босыми ногами, сбивая росу с высокой травы.

Дед Прохор долго молчал, а потом посмотрел на внука своими выцветшими, но пронзительными глазами.

– Дом построить, Алексей, дело нехитрое. Бревна пригнал, пазы выбрал – вот тебе и стены. Ты лучше о том думай, как внутри себя храм выстроить.

Лешка удивленно моргнул:

– Как это – внутри? Я же маленький, там места нет.

Дед усмехнулся в бороду:

– В душе места больше, чем во всей нашей губернии. Ты вот слушай, что дед скажет, да на ус наматывай. Жизнь – она как река: то тихая, то порогами бьет. Вырастешь – силу в руках почуешь, захочешь мир под себя прогнуть. А ты не силу копи, ты – стержень.

– Какой стержень, деда?

– Человеческий. Чтобы не сломаться, когда ветер злой подует. Запомни, Лешка: правда – она не в том, кто громче кричит, а в том, кто в тишине перед Богом чист. Никогда не бери чужого – рука отсохнет, не делай подлости слабому – душа ослепнет. Будешь жить по совести – будешь свободным, даже если тебя в цепи заковать.

Лешка тогда не понял про цепи, ему казалось, что свобода – это бежать в поле до самого горизонта.

– А если страшно будет, деда? – тихо спросил мальчик.

– Страх – он как дым: глаза ест, а силы в нем нет, – дед положил свою тяжелую руку Лешке на плечо. – Если страх к горлу подступит, ты не на землю смотри, а в небо. Там Хозяин всего. Скажи: «Господи, я Твой», – и страх отступит. Помни, внук: главное в жизни – человеком остаться. Не числом в бумаге, не щепкой в костре, а образом Божьим.

Эти слова деда – «не числом, а образом» – Лешка вспомнит через несколько лет, когда на его руке выжгут лагерный номер. Он поймет, что дед Прохор видел будущее, и этот разговор станет для него невидимым фундаментом, на котором он выстоит в Бухенвальде.

В деревне Ключищи Пасху ждали так, будто само небо должно было спуститься на землю. Великий пост подходил к концу, изба сияла чистотой – бабушка Пелагея заставила Лешку натирать песком доски пола добела, чтобы «ни соринки для лукавого не осталось».

– Ну, Алексей, берись за дело, – торжественно сказала бабушка в Великую Субботу. – Будем жизнь в цвета одевать.

На столе стояла большая миска с яйцами, собранными от своих кур, а в чугунке на плите уже кипела густая, темно-коричневая вода от луковой шелухи.

– Ба, а почему мы их красим? – Лешка осторожно трогал пальцем гладкое белое яйцо.

– А это, внучек, символ. Яйцо – оно как гроб Господень: снаружи камень камнем, холодное да мертвое, а внутри – жизнь сокрыта. Вот мы его в красный цвет красим, в цвет крови Христовой и радости Воскресения.

Она учила его житейским премудростям:

Узоры от земли: Бабушка достала засушенные с осени листики петрушки и укропа. – Приложи листик к боку, Лешенька, да тряпицей обвяжи туго. Вот тебе и печать Божьей красоты останется.

Блеск радости: Когда вареные яйца доставали из кипящего взвара, они были матовыми и темными. Бабушка давала Лешке тряпочку, смоченную в постном масле. – Потри бочок-то, потри. Видишь, как заиграло? Так и душа после молитвы сиять должна.