Ольга Палей – Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919 (страница 5)

Так прошел январь, и можно сказать, что дела ухудшались с каждым днем. Даже в газетах, несмотря на цензуру, чувствовалось глухое недовольство. Революционная пропаганда в резервных полках ширилась день ото дня. Английское посольство по приказу Ллойд Джорджа[22]стало очагом пропаганды. Либералы – князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и другие – постоянно бывали там. Именно в английском посольстве было принято решение оставить легальные способы действий и свернуть на революционный путь. Следует сказать, что при этом сэр Джордж Бьюкенен, английский посол в Петрограде, утолял свои личные обиды. Император не любил его и держался с ним все более и более холодно, особенно с тех пор, как английский посол сблизился с его личными врагами. Когда сэр Джордж в последний раз испросил аудиенцию, император оставил его стоять, не предложив сесть. Бьюкенен поклялся отомстить, а так как он был очень тесно связан с одной молодой великокняжеской четой, ему пришла в голову мысль устроить дворцовый переворот… Но события зашли дальше его предположений, и он, вместе с леди Джорджиной[23], без малейшего стыда отвернулись от падших былых друзей. В Петербурге рассказывали, будто в начале революции Ллойд Джордж, узнав о падении монархии в России, сказал, потирая руки: «Одна из целей Англии в войне достигнута…» Такой странной союзницей была Великобритания, которой следовало всегда опасаться, поскольку враждебность Англии красной нитью проходит через историю России на протяжении трех веков. На Балтийском море она закрывала ей датские порты. На Черном море препятствовала доступу к Дарданеллам. В Сан-Стефано Россия пыталась получить выход в Средиземное море, Англия же приложила все усилия, чтобы Берлинский трактат[24] лишил ее этой надежды, создав Румелию.

Наконец, Россия обратила взоры на Дальний Восток. Она построили великий Транссиб, она основала Владивосток и Порт-Артур. Англия же спровоцировала Русско-японскую войну, катастрофическую для нашей бедной страны. А теперь! Разве не Великобритании с Ллойд Джорджем и Робертом Хорном[25] мы обязаны продолжением красной агонии? Она намеренно поддерживает антирусское интернациональное правительство, известное под названием советского, чтобы не позволить настоящей, национальной России возродиться и подняться. В качестве предлога они выдвигают необходимость торговых связей, и сэр Роберт Хорн сказал по этому поводу:

– Мы знаем, что русское золото – это ворованное золото, золото, запачканное кровью, но оно все равно остается золотом, и мы с удовольствием принимаем его.

Я счастлива, что могу воздать должное г-ну Палеологу, послу Франции в России: он был честным и верным до конца. Его положение в ту пору было очень деликатным. Из Парижа он получал официальные приказы во всем поддерживать политику своего английского коллеги. Тем не менее он отдавал себе отчет в том, что эта политика противоречит французским интересам. Я давно с ним знакома, и его с великим князем и со мной связывали узы искренней дружбы. Он был вынужден лавировать между своим английским коллегой и своими личными убеждениями и пытался всеми способами уладить дела наилучшим образом. Он часто приезжал на автомобиле к нам в Царское на ужин, и на одном из таких ужинов г-жа Вырубова передала ему слова императора:

– Скажите французскому послу, что эта ужасная война нуждается в искупительной жертве и что этой жертвой стану я…

4 февраля, в годовщину смерти великого князя Владимира[26], а также великого князя Сергея[27], убитого в Москве в 1905 году по наущению и под руководством Савинкова (того самого Савинкова, которого так пышно встречают в Париже самые красивые женщины и самые замкнутые общества, какая ошибка!), так вот, 4 февраля мы отправились в Петропавловскую крепость в Петрограде на поминальную службу по обоим великим князьям. После церемонии мы обедали у вдовы великого князя Владимира[28], которая через несколько дней уезжала на Кавказ, откуда позднее смогла бежать во время большевистской революции на итальянском пароходе. После обеда великая княгиня заговорила в унисон со всеми недовольными и всеми людьми, озлобленными на государя и государыню. Она щадила императора, но императрица, отношения с которой у нее никогда не были хорошими, была в ее глазах средоточием недостатков. Она не стеснялась об этом говорить. Она тоже подписала прошение о помиловании великого князя Дмитрия и считала отказ императора личным оскорблением. Угрожающие дерзкие голоса слышались со всех сторон, и теперь становится понятно, насколько трудно было нашим государю и государыне бороться с этой усиливающейся враждебностью, основывающейся на серии недоразумений и злой воле части русского общества.

Одна знатная дама, княгиня В.[29], позволила себе написать императрице неслыханное по дерзости письмо. Я видела это письмо, написанное неровным торопливым почерком на листках, вырванных из блокнота. В числе прочего она написала: «Оставьте нас, вы для нас иностранка…» Совершенно естественно, что императрица почувствовала себя смертельно обиженной, она, кто все свое царствование, особенно во время обеих войн, не переставала расточать своему народу заботы и щедроты, которая, в конце концов, в течение двадцати трех лет была русской государыней.

V

Заседания Думы становились все более бурными. Там не стеснялись обвинять правительство, постоянно метя в государя через критику его министров. Мы жили совершенно уединенно, в спокойном Царском, поскольку назначение инспектором гвардии давало великому князю возможность жить там, где он пожелает, однако были в курсе происходившего опасного развития событий, а чтение газет делало нас нервными и встревоженными. Продовольственное снабжение Петербурга становилось все более и более редким. «Хвосты» у булочных в сильные морозы вызывали народный ропот. Все это революционеры тщательно готовили заблаговременно.

Император находился в Ставке, и мы приближались к роковым дням конца февраля. Уже 23 февраля, на шумном заседании Думы, Шингарев и Скобелев, один кадет, другой эсер[30], кричали и настаивали на отставке правительства, не способного накормить народ. Правительство бездействовало, не ездило в Думу и, казалось, игнорировало ее.

24 февраля /9 марта разразились забастовки, и рабочие массами высыпали на улицы, но все было спокойно, и народ, как добрый ребенок, шутил и смеялся с отрядами казаков, патрулировавших город. В этот день появилось красное знамя, эта мерзкая тряпка. Несмотря на эти признаки, сообщавшиеся нам по телефону, газеты не писали ни о стачках, ни о начинавшихся беспорядках. 25 февраля раздались крамольные призывы «Долой правительство!» и первые ружейные выстрелы. На некоторых улицах возникли беспорядки, подавленные войсками, еще верными правительству; но уже 26 февраля/11 марта, в воскресенье, начались настоящие бои. Полки стояли твердо, и вечером нам телефонировали, что все спокойно и что по улицам передвигаются одни лишь патрули.

В понедельник, 27/12, полное отсутствие газет вызвало у нас предчувствие самого худшего. В Царском мы не испытывали недостатка ни в чем, но в Петрограде не хватало хлеба. Все это, повторяю, было организовано революционерами. Мои дочери телефонировали мне из города, где стрельба все усиливалась, а войска начали переходить на сторону бунтовщиков. Около двух часов из Петрограда приехал некий Иванов, клерк у нотариуса, честолюбивый молодой человек. Я его знала потому, что мы вместе работали в комитете помощи нашим военнопленным, я была председателем комитета, а он вице-председателем. Я расскажу о нем позже. Он приехал сообщить нам о важности момента и умолять великого князя как можно скорее вызвать императора из Могилева.

– Еще ничего не потеряно, – сказал он. – Если бы император появился на белом коне у Нарвской заставы и триумфально въехал в город, положение было бы спасено. Как вы можете быть такими спокойными?

В этот момент вошел князь Михаил Путятин, управляющий царскосельским дворцом. Все вместе мы решили, что император наверняка в курсе ситуации, что он знает, что ему следует делать, и лучше предоставить ему свободу действий. Увы! увы! были ли мы правы?

Снова зазвонил телефон. Восставшие взяли штурмом арсенал, и в этот момент мы почувствовали, что земля под нашими ногами задрожала. Тюрьмы были открыты, и все каторжники стали во главе движения. К концу дня 27/12 в руки революционеров перешла Петропавловская крепость. Мало-помалу полки переходили на сторону наших врагов, и в Царском рассказывали, что 1-й стрелковый, расквартированный в этом городе, выступил, чтобы присоединиться к мятежникам. 28 февраля/13 марта были подожжены Дворец правосудия, квартальные участки полиции, дом министра двора графа Фредерикса! Тем временем правительство не нашло иного решения, кроме как объявить о роспуске Думы до Пасхи. Оно имело на этом указе подпись императора, по-прежнему находившегося в Ставке. Другой указ, изданный революционерами, сообщал, что «Государственной думе не расходиться, всем депутатам оставаться на своих местах». Родзянко, один из главарей мятежников и один из главных ответственных за бедствия России, решил известить императора и командование армией о серьезности положения и потребовать назначения главой правительства лица, пользующегося доверием народа. Дума все дальше заходила в своей революционной дерзости. Она сформировала Комитет общественной безопасности из Родзянко, Керенского, Шульгина, Милюкова, Чхеидзе и других зачинщиков беспорядков, которые действовали заодно с возникшим вскоре Советом рабочих депутатов.