Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 90)
– Она помнит только про удушение, – и сочувственно: – Память стала ни к чёрту!
Мужчина неловко балансирует на льдине. Набрякшие мокрые брюки и ботинки, полные воды, неумолимо тянут ко дну. Дракон клацает зубами рядом с его лицом, – тот скатывается, опять утонув по пояс, но успевает зацепиться израненными пальцами, выпрастывает наружу локти. Холод оглушает. Льдина встаёт колом, кренится, и мужчина сползает с неё, утонув на исходе по самые плечи.
– Куда ж ты? – пафосно восклицает Глор, воздев к нему лапы.
Дракон хватает его, как щенка, за ворот куртки и подбрасывает, – тот тяжело грохается на лёд и скатывается вниз, – так плотоядные косатки играют с лёгкой добычей.
– Леди… – из глаз мужчины катятся крупные слёзы.
Что? Дракон замирает, – зрелище плачущего человека действует на него странно. Сощурившись, он всматривается в жалкое лицо, приблизившись вплотную и обжигая его горячим дыханием. Мужчина тянется, – рука без рукава кажется тонкой, как палка, – и неловко приобнимает Дракона за морду:
– Простите…
Точно нервная лошадь, Дракон дёргается, от чего мужчина подлетает, падает уже спиной и, крепко стукнувшись затылком, теряет сознание. Льдина нехотя наклоняется, и тяжёлое тело, скатившись с неё, камнем уходит под воду.
Чернота. Окружает со всех сторон, обволакивает, пугает. Сверху слышится свистящее стрекотание – кажется, это летучие мыши.
Мужчина приходит в себя, громко стуча зубами, – на нём мокрая одежда, под ним твёрдые камни и рыхлый песок. Очень болит затылок, гудит в голове, колет иглами пальцы и саднят разодранные ладони. Лютый, адовый холод.
Звонко капает неподалёку. Кап! И через целую вечность – кап!
Подобрав под себя ноги, мужчина тревожно всматривается в темноту, – ничего не видно. В память яркой вспышкой врывается красный Дракон – лаковые чешуйки, белоснежные зубы… Соня! Потом – льдина. И последнее – это удар затылком.
Нужно выбираться отсюда. Возможно она вернётся, чтобы уже не быть такой милосердной.
Он переваливается на корточки и в тотальной тьме замечает просвет – чуть заметный, блёклый. Ползёт туда.
Вечер окутывает реку, по которой бесконечной вереницей движутся неповоротливые льдины, изредка постукивая друг друга в бока и стопорясь у берегов. Уставшее солнце опускается к горизонту. Исступлённо чирикают на кустах воробьи.
По длинному, извилистому берегу бежит девушка – это Ириска. Она спотыкается, смотрит по сторонам, огибает торчащие камни. Его нигде нет. И телефон молчит. Скоро уже закат, и что тогда? Что тогда?
Кусая губы, она всматривается в обманчивые светотени, – всё не то, не то. Непослушными пальцами Ириска тыкает кнопки на телефоне, – абонент недоступен. Не мог же он исчезнуть, раствориться бесследно?
– Лишь бы не утону-у-ул…
До дома она не дошла – повернула на полпути, ослушавшись, испугавшись твёрдого предчувствия надвигающейся беды: уж больно откровенным был ужас на сером лице Господина, когда он прогнал её. Развернулась и побежала обратно. Пусть лучше накажет.
И вот – нигде нет. Нигде. Она вгрызается в пальцы, исступлённо откусывая заусенцы и уже не сдерживая рыданий.
Снова звонит. Недоступен. Ириска опускается на плоский камень и сквозь пелену из слёз замечает кошачьи следы: отпечатки свежие, крупные, вдавлены в рыхлый снег.
Она поднимается и, как под гипнозом, следует за ними. Рысь? Рысь опасна, но эта странность – наличие здесь следов – почему-то толкает к мысли, что они приведут куда надо.
И они ведут – сначала вдоль берега, затем мимо глиняного карьера, а потом сворачивают туда, где булыжники сменяются частоколом камней, наваленных непроходимой грудой. Уже сгущается сумрак, и даже слабые звуки пугают: хрустит щебёнка… панически вспархивает сойка… грохочут льдины.
Ириска вплотную подходит к горе, и там, у расщелины следы теряются. Она дотрагивается до влажной стены и вглядывается в темноту, ощущая лёгкое дуновение, будто ожившая пещера делает усталый и долгий выдох. Обострённый слух вылавливает из мрака слабый писк и трепыхание, и затем изнутри доносится замогильный стон:
– О-о-о-о-о…
Шарахнувшись, Ириска роняет телефон, и тот проваливается глубоко между камней. Заорав и тут же стиснув обеими руками рот, она всматривается в черноту, пятится и утыкается поясницей в усеянный ступенчатым частоколом скалистый выступ. Из пещеры на неё ползёт нечто тёмное, – ползёт и стонет. И не успевает больное воображение отреагировать, как она узнаёт в нём его, мужчину.
Рядом с кромкой воды по безлюдному берегу бредут двое: обнажённая женщина с ярко-красными, вьющимися волосами, всё тело которой покрыто узорными татуировками, и чёрная пантера с белой кисточкой на длинном хвосте, победно задранном кверху. При ближайшем рассмотрении, однако, стало бы сразу ясно, что это и не пантера вовсе, а удивительное существо с человечьим лицом и нечеловеческим интеллектом; да и женщина не вполне обычная.
Бирюзовое море, ожившее после зимы, пульсирует волнами, раз за разом окатывая прибрежную гальку – цветную, как лакированную. Тёплое солнце делит море серебристой дорожкой напополам, и под кристально-прозрачной водой отчётливо видно пёстрое дно, вымощенное камешками.
На пути одиноко лежит широкополая соломенная шляпа – видимо, принесённая ветром.
– Ой, смотри! – Соня подхватывает её, отряхивает и, хохоча, нахлобучивает себе на голову. – Как я тебе?
– Без трусов, но в шляпе, – иронично замечает Глор.
– На себя посмотри, – смеётся та, заправляя прядки волос за уши и открывая миру причудливые иероглифы, украшающие лицо.
Журкают, мурлычут ласковые волны, набегающие на берег, – море будто заигрывает, щекочет ей ноги пузырящейся пенкой. Она приседает на корточки, подбирает обкатанную раковину рапана с дыркой, прошкрябанной в каменной стенке. Припадает к ней губами, и солёный вкус моря отвечает ей взаимностью, почти поцелуем.
– Есть тут неподалёку неплохая пещерка. Вход прямо с морской лагуны. Красоты невъебенной. Никем не изведанная пока, даром что заповедная зона, – говорит Глор. – Пойдём, глянем?
– Конечно!
Соня, походя, подбирает кварц, таинственно блистающий гранями, и гладкий окатыш с голубыми и зелёными жилками, похожий на глобус; затем – кусочек коралла, испещрённый трещинами. Так постепенно в её руках скапливается целая коллекция минералов, среди которых алеет рубиновыми гранями маленькое сердечко, найденное на месте истлевшего балахона.
– Ответь мне, – говорит Глория, – на один вопрос.
– Да? – Соня, отвлекаясь от галечных самоцветов, всем корпусом поворачивается к ней и беспечно склоняет голову набок. На губах сквозит улыбка, в глазах горят озорные огоньки, и солнце, просвечивая сквозь дырочки в соломенной шляпе рисует на груди причудливые кружева.
Глория плюхается на зад и без прелюдий скептически спрашивает:
– Какого чёрта ты его не съела?
О, хороший вопрос! Ну и лицо у неё было, когда Соня в обличье Виды вытащила бездыханное тело и уволокла его за шкирку в пещеру.
– Аллергия у меня. На эту китайскую, мать, абелию, – закинув руку за спину и подобравшись под водопад волос, Соня скребёт у себя под лопаткой. Многозначительно дёргает бровями: – Сразу чесаться начинаю, чешуёй покрываюсь… – улыбка переходит в сдержанное фырканье, сквозь которое она, давясь, принимается хохотать: – А на медовый, сука, алиссум прорезаются крылья.
– И вырастает хво-о-ост, – подхватывает Глор.
По побережью разносится их дружный смех.
Соня перебирает пальцами рубиновый камень, выудив его среди ракушек и гальки, и задумчиво добавляет:
– Мне там внезапно пришло, что… Доедать не обязательно!
Они было продолжают свой путь, но тут Глория вглядывается в море и замечает:
– М-м-м, детка… Кого я вижу!
– Не называй меня деткой, – наигранно морщится Соня, щурясь и пытаясь понять, кого там заметила её подруга в солнечных бликах, бегущих по волнам. Там мелькают чёрные плавники! Захлебнувшись вздохом, она взвизгивает: – КОСАТКИ!
– Косатки, – поддакивает Глор. – Давай шляпу, покараулю.
Но шляпа уже летит в сторону, а Соня с разбегу, подняв тучу брызг, кидается в море. Она поочерёдно выбрасывает руки вперёди себя, и вскоре вливается в общество чёрно-пёстрого семейства, лениво плывущего по мелководью. Две взрослые косатки и детёныш окружают её, с любопытством разглядывая телячьими глазами, видимыми в бирюзовой воде. Они тыкаются тугими, будто резиновыми носами, подныривают и поднимаются на поверхность, зычно стрекочут.
– Глор! – кричит Соня голосом, звенящим от счастья. – Наконец-то я дома, Глор!
Та машет ей лапой и нахлобучивает шляпу.
– Да, детка, да. Наконец-то ты дома, – шепчет устало.
Эпилог
Старая общага крошилась кирпичами, чернела глазницами окон и сыпалась штукатуркой, но продолжала упорно стоять.
Ранним утром, окутанным сизым туманом, размеренной походкой по тротуару, покрытому вспученным асфальтом, мимо неё проходила старушка с чёрно-белой собачкой на поводке.
Она ничуть не изменилась: те же бусы и повязанный платок, из-под которого свисали косички с глиняными бусинами, то же платье с узорами на юбке, нижний край которой выступал внизу бахромой, тот же накинутый на голову капюшон. Но на этот раз балахон на ней был тёмно-синий.
Собачка, высоко задирая лапки, бодро бежала рядом. Под злополучным окном, из которого сквозь мутную плёнку целлофана на мир уныло смотрел матрас, она вдруг резко остановилась и настойчиво потянула за поводок, утробно ворча на подтаявший снег. Старушка, поёживаясь от сырости, добродушно проговорила: