Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 86)
Она возвращается в переживание смерти, погружаясь за грань, опускаясь туда, где придонный слизистый ил обволакивает пальцы ног, инфузории шевелят ресничками, и мутная вода с резью врывается в лёгкие. Горло стискивает спазмом, дышать не выходит. Перед глазами танцуют искры, настойчиво колется в подрёберье.
В окне возникает спальня, где она и мужчина, – тот самый, что встретился ей у озера, – слились воедино, любя друг друга, и как он потом швырнул её на матрас и придушил, укротив кратковременной смертью.
«Асистолия, – знакомый кошачий голос проносится в голове. – Летальный исход».
В подробнейших мелочах перед ней предстаёт кусок интерьера: свет от напольной лампы, голые окна и смятые простыни, сияющие оскорбительной белизной. Картинка мерцает, приобретает голографическую глубину, засасывает, как в бездну.
«Не может быть! Ириска и этот Жора, – они же уехали на моря! Это какой-то дурацкий сон!»
Мужской голос – бархатистый, с хрипотцой – накладывается на видение слоников, стоящих на полочке в кабинете психушки. Оба сценария жизни бегут параллельно, словно стальные рельсы. Что из этого было правдой?
«Красный! КРАСНЫЙ!» – орётся панически в голове.
– Ещё! – просит Соня, и Даймон добавляет ещё ударов.
В откровенных деталях перед глазами всплывает сцена, где её любимый мужчина и единственная подруга, – вместе. Хвосты флоггера прилетают на спину, – Ирискину спину, сияющую мягким медовым светом в интимном полумраке их общей спальни.
Синхронно этому бьёт и Даймон.
«Сто-о-оп!» – опять в голове.
Она выпотрошена морально, – раскурочена, вскрыта. Сгущённый воздух булькает жижей в раздавленных лёгких, отказываясь впускать туда новый. Вспомнить весь этот ад и оставить как есть? Она царапает горло, мыча и откашливаясь. Лицо кривится от пережитой смерти, и это какое-то насилие в квадрате – физическое из прошлых жизней, и психическое – из этой.
Ноги подкашиваются, гравитация тащит вниз.
– Помоги, – и Соня ползёт с креста.
Даймон подхватывает её бьющееся тело, укладывает на пол и приземляется рядом. Она хнычет, изнемогая от ненависти к тому, что её тело будто сломалось, и ему никак не дышится, не живётся. Кусает урывками воздух – нет, никак, – он будто закончился, весь. Бессилие и ограниченность обрушиваются разом, и из этого рождается дичайшая злость на то, что эта херня так сильна и так ей неподконтрольна.
– Ещё!
– Окей, – соглашается Даймон и ловким движением возвращает её на крест.
Теперь вместо воздуха она выхрипывает ненависть, которой дышит, – дышит зычно, гортанно. Она не чувствует, как флоггер прилетает на тело, – уже совсем ничего не чувствует.
«Помоги мне, – пульсирует в голове. – Ненависть, помоги мне! – вдох, выдох. – Отчаяние, помоги! – вдох, выдох. – Боль, помоги!»
Вой рождается из кромешной тьмы и с самого дна, пронизывает насквозь, и тело, как полая труба, вибрирует от резонанса с подземным гулом. Махровый коврик щекочет подошвы ног, и плётка танцует в воздухе – прилетает на лопатки, на бёдра и поясницу.
Точка посередине грудины, где раньше висел её ключик, пульсирует и, словно капля крови, упавшая в воду, клубящимся взрывом окрашивает пространство в алый.
– Мамочки, – беспомощно плачет Соня, глубоко натыкаясь ладонью на остриё креста и не чувствуя этого.
Змея разевает пасть, выворачивая челюстные суставы, и хапает её за плечо, за лопатку. Жуёт, примеряясь, как заглотить и голову. Женскими голосами поётся рядом заупокойная; алчно перекаркиваются кладбищенские вороны. Всё заволакивает кровавым туманом, и крест куда-то плывёт. Соня трясёт его, заваливает на себя:
– Ви-ида-а! Помоги-и-и мне… Ви-и-ида-а-а!
И тогда Даймон бросает флоггер и обнимает её:
– Всё, девочка, хватит. Стоп!
Анаконда пятится, оторопело выплёвывает резко обмякшее тело и схлопывается в оседающую блёстками пыль.
Крест, громыхая, встаёт на место.
Змеи больше нет. Есть Даймон – тёплый, тактильный, – и Соня вжимается в него вся, слегка наступая на пальцы ног. Мир замирает в устойчивой точке. Кровавое облако растаскивается по углам, являя помещение клуба, выдержанное в красном и чёрном. Световые пятна размеренно рисуют круги. Возвращается музыка.
Отступив на шаг, Даймон чуть прикасается к Соне пальцами – точка на пояснице, ещё на грудине, – и этим рождает танец: она изгибается, будто мягкая глина в руках уверенного гончара. Его сильные, пылающие жаром руки, которые только что били, несут в себе мягкую нежность.
Соня открывает на секунду глаза и замечает, как Даймон улыбается её безмятежной радости. Она кладёт ему руки на плечи, заворачивая энергию, летящую из земли и только успевает замкнуть её в золотое кольцо, как он произносит:
– Пойдём, отведу тебя на диван.
Но диван далеко – где-то там, за Северным Полюсом. Ей никогда, никогда не дойти туда на своих пустотелых ногах.
– Пойдём, – Даймон берёт её за руку, за запястье.
– Да-а-а, – тянется изо рта тонким, звенящим голосом.
Она идёт мелко, на цыпочках, ощущая песок и неровности пола ступнями, и один драный чулок ещё держится, а другой – отлепившийся – болтается, точно колокол.
На диване её отпускает, возвращая в тяжёлое тело, и оно отвечает ровным, глубоким дыханием. Сладкий воздух свободно струится в лёгкие.
Глава 57
Холодная капля шлёпнулась Соне на лоб, разметавшись брызгами по сторонам. Она сползла с кровати, оттащила её, – та железно заскрежетала ножками, – и подставила под капель тазик. К обеду вода, просачиваясь в щель на замызганном потолке, закапала методично, как метроном. Тяжёлый снег, ежегодно прессующий рубероид на плоской крыше, сделал своё мокрое дело, – она протекла, – это и стало началом конца.
Общага после пожара в отсеке пропиталась стойким запахом гари, который не выветрился даже за год и теперь примешивался к сигаретному дыму, идущему с кухни, – а запахи Соня стала чуять острее, – и вдобавок из-за двери понесло лютым холодом. Окно Зойкиной комнаты затянули худым целлофаном, завалили ватным матрасом, приколотив его гвоздями к раме, и законопатили щели чем попало, – лишь бы не дуло. Но дуло всё равно. Матрас отсырел, покрылся плесенью и вкупе с почерневшими стенами смотрелся как деформированный глаз дремлющего голема.
Неоплаченных квитанций скопилась целая стопка, и на трёх последних красовалось зловещее: «Выселение за неуплату!»
Цифры удручали.
Работу переводчика Соня потеряла вместе с телефоном, и деньги закончились. Совсем.
Она закуталась плотнее в балахон, из которого не вылезала, и высыпала в банку со стылой водой остатки растворимого кофе. Помешала, побрякала ложкой.
Неторопливо свернула в трубочку стопку квитанций, сунула их в опустевшую жестянку и, недолго думая, запихала туда же таблетки – все три пачки, утопив их поглубже пальцем. Запулила в мусорное ведро: пи-и-иу! Точно в цель.
– Бинго!
Кофе был мерзок, отдавал табаком; крупинки горчили на языке. Слегка пригубив его, она опустила банку на стол и уставилась на руки. Плотная кожа отливала глянцем, и это можно бы было списать на побочку таблеток, но сухость, мучившая её во время курса, сейчас исчезла, уступив место неимоверной гладкости.
Повинуясь странному зову, Соня приблизила к зеркалу лицо и пристально уставилась на своё отражение. Волосы… Волосы, стриженные неровным ёжиком, отливали кроваво-красным. Но это ещё что! Глаза, которые всегда были неопределённого серого цвета, сейчас полыхали, точно огненные рубины.
Она отпрянула.
«Дракон – это и есть ты», – вспомнилась фраза Глор.
Соня достала из ведра напичканную таблетками банку, посмотрела в её глубину, а затем аккуратно, словно живую, положила обратно. В голове отчётливо прозвучало: «Выйди на улицу, детка!»
О, этот знакомый голосок – мурчащие, гнусавые нотки! Она никогда не слушалась Глор, делала наоборот…
– Ладно-ладно. Иду, – для пущей уверенности Соня произнесла это вслух, направляясь к выходу.
Снаружи пахло умирающей осенью. Туманная влажность, чвакающая под ногами грязь, запах прелых листьев вперемешку с отживающей травой, среди которой торчали голые стебли с опустевшими венчиками и скрученными, пожухлыми листьями, – всё говорило о приближении долгой, холодной зимы. Накинув на голову капюшон и утопив ладони в карманах, Соня медленно побрела по городу.