Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 85)
– Я… – Соня выглядит обескураженной. – В секс-шопе?
– Ну да. Новогодняя распродажа… Ты ещё флоггер себе взяла. Но знаешь? Даймон делает круче! Если тебе кошку78 или гениталку там… ты обращайся. Завтра в клубе порочка, кстати. Он обещался быть, если опять не забудет, конечно.
– Я приду, – отвечает Соня.
– Увидимся, – Ангелика взмахивает на прощанье рукой.
Соня, прижимая к себе пакет, выходит на улицу.
Вот нужный дом. Она проскальзывает в подъезд.
На первом этаже находятся почтовые ящики, – на одном написан знакомый номер квартиры. Соня, было, пихает пакет в щель, но тут обнаруживается, что крышка и так открыта.
– Ладно, – Соня решительно топает к лифту. – Не хотела я вас беспокоить, ребята, да видно придётся.
Лифт быстро плывёт наверх. Вот и этаж – двенадцатый. Знакомая шероховатая дверь из металла. Соня уверенно жмёт на звонок.
Ей открывают сразу. На пороге – тот самый Жора, который тогда приставал у озера. У него удивлённый вид, аж вытянулось лицо.
– Здравствуйте, – говорит Соня. – А Айрис дома?
– Н-н-нет, – отвечает, запнувшись, он.
– Жаль, – она протягивает пакет. – Вот, возвращаю. Спасибо, что разрешили пожить в квартире. Айрис – большой от меня привет!
Всучив платье, Соня пожимает плечами, разворачивается, бодро уходит к лифту и давит на кнопку, – лифт приветливо впускает её. Соня заходит, жмёт на цифру «1», и, пока закрываются двери, успевает заметить, что мужчина вышел вслед, и стоит теперь на площадке, и неотрывно глядит на неё.
В клубе хаотично блуждают пятна, и одно из них, пробегая по кроваво-красной стене, выхватывает из полумрака нарисованную змею. Её жёлтый глаз загорается, будто от встроенной лампочки, и Соня вздрагивает.
В голове мурчаще звучит: «Берегись Анаконды, детка».
– Глор? – она озирается по сторонам. – Глор!
Бармен за стойкой, скрипя полотенчиком, натирает стаканы. Бросает короткий взгляд. Негромко бумкает рок, хлопает входная дверь. Два крепких парня, сидя на карачках и громыхая ключами, собирают последнюю конструкцию из набора.
Соня суётся в карман и нащупывает дыру, – таблетки остались дома. Все три пачки.
– Чёрт.
Люди приходят, занимают кожаные диванчики и свободные барные стулья. В гардеробе Соня встречает Даймона:
– Привет.
– О, кого я вижу! – расплываясь в улыбке, он стаскивает мотоциклетные очки, суёт их в карман своей кожанки и вешает её на крючок, с краю. Морщит гармошкой лоб: – Э-э-э…
– Соня.
– Да-да, Соня. Я помню.
– Можно попасть к Вам… к тебе… сегодня… – Соня смущённо опускает глаза, заливается краской.
Две секунды на раздумья, и он соглашается. Выдох.
В туалете она переодевается в чулки и возвращается на диван. Чулки постоянно сползают, и она нервно дёргает их, прилепляет к ноге резинкой – один, другой.
Даймон присаживается рядом, участливо спрашивает:
– Ну? Чего мы хотим сегодня?
– Мне нужно кое-что вспомнить, – говорит Соня, стискивая рукоятку флоггера сквозь пакет.
– Угум, угум…
Она хватается за упаковку с салфетками и мусолит её в руках.
– Пафосной эротики ещё добавь…
– Как это? – едва не смеётся он.
Кусая губы, она с усилием говорит:
– Чулки эти, словно гольфы. Порви их. Они отвратительны.
– Я понял, – кивает Даймон – его глазищи черны, как графит.
Он берёт Соню за руку, – отчего та впадает в оцепенение, – и ведёт к кресту. Протирает его салфетками.
– Готова?
В паре метров стоит толпа незнакомых людей.
В пяти – дверь на улицу.
Соня стягивает через голову платье, наслаждаясь публичной обнажёнкой – сладкое, томительное чувство, когда множество взглядов приковано к границе ткани, с шелестом уползающей с тела. Шаг за границу зоны комфорта, – и страх исчезает.
Здесь это можно – раздеваться прилюдно.
– Я истеричка и буду орать, – она крепко зажмуривается.
– Да-да, – кивает Даймон, доставая флоггер. – Красный… Стоп…
Рок врубают на всю катушку.
Пальцы касаются холодного, местами ржавого металла, и дыхание отрывисто рвётся, частит. Уверенная рука Даймона ложится между лопаток, течёт вниз, забирает и скручивает в складку кожу, и от этого внутри живота что-то тянется, ноет.
На спину прилетает первый жгучий удар. Боль! Соня вцепляется в крест. Ещё! Даймон бьёт ровно, и паузы наполняются столь значимым содержимым, будто в этом и есть вся суть.
Прижавшись сзади, он приобнимает её, и портупея врезается в голую спину, а кулак с рукояткой флоггера втискивается в живот. Хвосты плётки щекочут бёдра. Даймон резко отстраняется и отвешивает шлепки ладонью: хоп, хоп, ХОП!
– А-а-а! – вскрикивает Соня.
Флоггер мягко гладит, гладит. Гладит опять.
Она корчится, умоляя телом: дай, дай же ещё, добавь! – будто речь идёт о стакане воды посреди зыбучих песков. Её крупно колотит. Шаткая конструкция брякает грудой металлолома. Гремящий аккордами рок пропадает, и в глухой тишине отчаянно бумкает сердце.
Даймон склоняется к Соне, жарко дышит ей в ухо, а затем разевает рот и так сухо хрипит, что её окунает в животный ужас: ресницы трепещут, как мотыльки, попавшие в паутину.
Позади, сползая со стены, с мерзким шелестом глянцевой чешуи медленно материализуется змея: тонкий зрачок на кислотно-жёлтой радужке уцелевшего глаза, завораживающие движения гибкого тела, ускользание и вторжение за неприкосновенные, чужие границы.
Из приоткрытой пасти вымелькивает раздвоенный язык и в скользящем движении лижет остолбеневшую Соню в шею. Слюна разъедает кожу. Змея наползает кольцами, постепенно сужая их и обнимая худое тело.
Даймон выуживает из портупеи нож. Нажимает на кнопку, – лезвие выпрыгивает со щелчком, и Соня испуганно вздрагивает.
Секунда… Две… Три…
Под коленом на левой ноге упруго тянется тонкий чулок, и Даймон, словно брюхо у дичи, с лёгкостью вспарывает его, – капрон расползается, обнажая беззащитную кожу. Широкая стрелка, распускаясь, бежит до пятки, и для Сони это становится толчком к проживанию её личного ада.
Сознание разрывается надвое: одну её часть выдёргивают на роль зрителя, а другая погружается в память той измученной женщины.
Это чужое тело, и жизнь тоже – чужая. Есть та, которую истязают. И есть маньяк, который убьёт, – убьёт, несмотря ни на что, – и Соня рыдает по-бабьи, чувствуя это кожей, влипая руками в крест.
Картинка складывается воедино, – когда-то давно её уничтожили физически и морально. С кристальной ясностью ей открывается алгоритм теперешней жизни – впускать только тех, кто убьёт, напоминая о том, не законченном опыте, который она предпочла забыть или ничего не успела даже, потому что была убита.
Даймон – чуткий поводырь в мир кошмарных воспоминаний – приобнимает её со спины, а ей чудится, как упругие кольца змеи давят на грудь и живот, не давая дышать, сжимаясь всё туже.
На кресте, точно картина в раме, появляется распахнутое окно, – всё демонстрируется, как при просмотре старого диафильма: к ней возвращаются все, кто был начисто стёрт из памяти; возрождаются кадры древнейших пыток, насильно замятые в уголках искалеченной психики. Исступлённо мелькают белые, выбешенные глаза и улыбки, похожие на оскал.