Ольга Овчинникова – Доедать не обязательно (страница 66)
– Лишь бы меня не трогали в этот раз, – ворчит недовольно Мозг. – Мне и так каждый раз головняк достаётся. А с тебя не убудет точно!
– Объясните кто-нибудь, чего происходит? – спрашивает Близняшка, сильно потягиваясь.
– Экстренное чего! – вопят Гормоны наперебой. – У нас уже невры! Невры ни к чёрту от голодания! Срыв! Подъём, мать вашу! На выход!
– Дблин, – близняшка будит сестру. – Вставай. Тут какой-то срыв.
– Чего? – бубнит та сквозь сон. – От нервов в прошлый раз мы спали на три дня дольше!
– Вот-вот! Пора отрабатывать! Ахтунг, девчонки, подъём! – тормошат их обеих Гормоны.
– А словами она ему что, отказать не может? – риторически спрашивает первая Близняшка и зевает так широко, что вот-вот – и вывихнет челюсть. – Почему сразу мы?
– Пьяная она! Некогда объяснять! Танцуем!
– Ладно, чоуж, идём. Дайте только одеться, – непослушными пальцами она открывает замочки у чемодана и достаёт оттуда два красных карменских платья, в складках и рюшах. Бросает на матку взгляд: – Ну что, мадам? К представлению готовы?
Та отвечает томно:
– Вы бесподобно танцуете, зайки. Я расчувствуюсь и буду опять рыдать. И пусть в этом доме найдутся прокладки!
Пока Соня стоит у стены, разглядывая подводную лагуну, с кухни струится запах зиры и подгоревшей баранины.
– Сонь, всё готово, – зовёт Шаман и тут же приходит сам.
– Это что за пещера? – спрашивает Соня.
– Это? Про неё ничего неизвестно, и доступ туда закрыт. Заповедная зона. Это дядина фотка. Помнишь, я тебе про китов рассказывал? Та самая лагуна и есть. Тридцать лет прошло, а горбачи там всё так же чешут бока о камни, и иногда заплывают косатки. Я как из армии ушёл, собирался исследовать эту пещеру, уже раздобыл билеты и разрешение, а тут с мамой как раз случилось… Но я всё равно туда доберусь. Мама только окрепнет, и сразу рвану, – он обнимает её за плечи, тепло прижимает к себе: – Хочешь, поедем вместе.
Соня только кивает – интенсивно и молча, растеряв все слова.
– Пойдём, – Шаман, пьяно покачиваясь, уводит её на кухню.
На столе – тарелки и плов, вилки, нарезанный крупно хлеб и овощи: помидоры и огурцы.
– Смотри, – часто моргая, говорит Шаман, приподнимая с блюдечка полотенце, – запеканка. Матушка передала. Сама испекла сегодня, представляешь? Такую, как в детстве! Я её со сгущёнкой ем. Это разве не счастье?
Румяная творожная запеканка – маленький кекс, на одну порцию – источает тонкий аромат ванили. Шаман накрывает её обратно, глаза становятся влажными.
– Что-то голова разболелась, – Соня недоумённо потирает висок.
– Про больную головушку шутки уместны? – улыбается Шаман.
– Шуток не существует, – констатирует Соня.
– Ты прикалываешься? – непринуждённо смеётся он. – Вся наша жизнь – сплошная комедия! Шутка на шутке! Это всё так смешно!
– И мама?
– Мама сейчас дала мне, шутя, подзатыльник за то, что напился, – он так заразительно гогочет, что Соня невольно лыбится тоже.
Она выковыривает из тарелки горелый лук и морковь, складывает всё на краю тарелки. Пробует плов, кривится:
– А соль у тебя есть, шутник?
– Конечно, вот, – он протягивает ей солонку. – Но, если что, доедать не обязательно!
Соня так дёргается, что вилка со звоном летит на стол, тарелка опрокидывается на пол, и плов рассыпается веером на полкухни.
– Чёрт! – восклицает она.
Соня и не подозревает, что в ходе грядущих событий Шаман бесследно исчезнет из всех уголков её памяти, оставшись лишь на страницах пухлой тетрадки, вскоре отданной горничной Грете.
И, впрочем, не он один.
Глава 46
Весна выдалась бурной.
В городе зазеленели обочины, вдоль поребриков зажурчали ручьи, и по прозрачному от синевы небу полетели, перекликаясь, птицы: «Гак! Гак!», клиньями возвращаясь с морей домой.
На реке захолодело, лёд вспучился, затрещал зычно и поплыл, двинулся неудержимым потоком.
Соня вышла по улицу и, подняв глаза, увидала, что всё вокруг изумрудно зазеленело. Зелень была повсюду – на деревьях, кустах, земле. Вокруг витал пьянящий дух ароматной черёмухи, мелкие лепестки которой усеивали асфальт. Когда всё успело проснуться?
Только что посреди метели она сидела на серой коробке, куря одну за одной, а тут эта зелень, теплынь и запах нагретой травы. Словно давно уже зелень, и всегда была только она одна, а всё остальное – со спальней, пожирающей болью, чудовищным расставанием и протяжной зимой – страшным, но только сном.
Птицы голосили на все лады, тополиные почки пухли, выпрастывали клейкие листики, и всё вокруг говорило за то, что мир перезимовал и ожил.
Недолго думая, Соня переселилась в пещеру.
Днём она бродила по лесным тропинкам, усыпанным колкими еловыми иглами вперемешку с перепрелыми листьями, – так долго, что в пятки въедалась чернющая грязь. Ночью спала в пещере. Глория к лету весьма подросла и во время прогулок бодро трусѝла рядом. Иногда Соня по-дружески трепала её за холку или ловила хвост в сложенные колечком пальцы, наблюдая, как белая кисточка на конце весело покачивается в такт шагам.
На холмах росла дикая земляника, в пролеске – смородина, а неподалёку от леса черешня и абрикосовые деревья, – целый заброшенный сад. Соня наедалась там досыта. Рядом располагался луг, где было невероятно: материнская нежность земли и мятная прохлада травы проникали в неё мурашками и – с первых шагов – потрясением, от которого било дрожью. Соня ухала спиной в травостой из душистого клевера и солнечных лютиков, пёстрого ракитника и ажурных манжетковых листьев, в мир порхающих бабочек и жужжащих шмелей.
– У-у-у… – в нетерпеливом ожидании грустно трубила Вида из глубины пещеры, призывая к себе.
– У-у-у! – отзывалась Соня, приглашая её на луг, и звук резонансом разбегался по сторонам.
– У-у-у! – выла та, и вибрация по земле отдавалась в лопатки.
Соня спрашивала у Глор:
– Почему она не идёт?
– Она не выходит наружу днём, – отвечала та. – Боится.
– Чего ей бояться снаружи?
– По-твоему можно бояться только снаружи? – Глор удивлённо вскидывает бровь.
– Драконы вообще не должны бояться.
– Драконы никому ничего не должны.
Небо разливалось до краёв, расчищая пространство от мыслей. Соня лежала. Смотрела ввысь. Где-то справа пел жаворонок. Слева торчали стебельки тимофеевки. И времени становилось так много, словно кто-то нажал на паузу и растянул его до бесконечности. И Глор валялась пузом кверху в тени дикорастущего мятлика на пружинной подушке из переплетённых усов мышиного горошка.
К вечеру Соня и Глор возвращались в пещеру. Вида, встречая их, ворковала и лупила хвостом, как добродушный пёс. Соня роняла сандалики, обнимала её за шею, и та клокотала и булькала, точно смородиновое варенье в латунном тазу. Потоптавшись по кругу, Вида сворачивалась в калач, поджав когтистые лапы и обернувшись хвостом. От неё пахло нугой, – так пахнут молочные слепые щенки. Глор вытягивалась колбасой по центру «гнезда», Соня устраивалась рядом, и они обе впадали в блаженную дрёму.
Раны на шее Виды, оставшиеся от ошейника, затянулись нежно-розовой кожицей и покрылись молодыми чешуйками.
Судя по нечётким следам, время от времени она выходила-таки из пещеры, – видимо, ночью, – надо же было ей как-то охотиться! И однажды, где-то через неделю догадки подтвердились: сразу после заката солнца, будто следуя инстинкту, Вида аккуратно зашевелилась – от чего Соня, просыпаясь, соскользнула на землю, – неслышно встала и расправила крылья. Её тело, точно потревоженная в костре головёшка, засветилось алым, и летучие мыши испуганной тучей затрепыхались под потолком.
Вида неторопливо направилась к выходу, и Соня с Глорией последовали за ней. Снаружи в чернильном сумраке виднелись очертания камней, тихо плескалась река. Бесшумно двигаясь, Вида устремилась к воде и с тихим бульком нырнула: огненное пятно мелькнуло, исчезло на глубине.
– Иди спать, – ёжась от ночного сырости, сказала Глория. – А я тоже пойду поохочусь. Принесу тебе голубиные яйца и пару ужей пожарим. Лягух наловлю, – и, не дождавшись ответа, дёрнула ушами, двинулась, растаяла в темноте.
…Но однажды случилось так, что Вида вышла наружу днём.
В тот день погода была пасмурная, и облака сгустились в плотную тучу уже к обеду. Соня и Глор решили переждать непогоду в пещере, но едва успели добежать до карьера, как с неба раскатисто жахнуло и хлынул дождь.
Карьер был заброшен. Подкопанный у основания склон нависал над рекой, и из глинистой почвы, намешанной с рыжим песком, торчали извилистые корни деревьев. Ливень размочил этот участок враз, так что Соня там не просто упала, а с визгом проехалась на боку, – только брызги полетели по сторонам. Она захохотала, перекатилась на живот и ткнулась в самую грязь лицом.
– Софи, детка, – Глор, мокрая от ушей и до хвоста, только хихикнула. – Тебе мало воды, так надо ещё и грязи?