Ольга Овчинникова – Будни ветеринарного врача. Издание 2-е, исправленное и дополненное (страница 20)
Оба они смешные. У Бони на морде человеческое выражение лица, на котором совершенно отчётливо читается недовольство фиксацией и вливанием жидкостей. Периодически он по-кошачьи матерится, но терпит. Как бы говорит: «Да вы достали уже, пустите! Пусти уже, говорю!» и дёргает лапой, но всё это с таким интеллигентным терпением, какое бывает только у уличных, стрессоустойчивых котов.
После них приходит молодой кобель овчарки с порезанной лапой, замотанной двумя вафельными, когда-то белыми полотенцами: несмотря на перевязку, он оставляет на полу сочные кровавые следы.
Сонная, лохматая, я наклоняюсь к кобелю и дружелюбно говорю:
– Привет.
Он прыгает, разинув рот, словно косатка, и на меня стремительно летят сверкающие белизной зубы, каждый величиной с палец, – еле успеваю отпрыгнуть. Всю сонливость снимает как рукой! Вместо чашки кофе – доза адреналина? Легко!
«Хорошо, что хозяйка его за ошейник держала, а то бы щас…»
Вот ты мне ваще не помогаешь! Хоть бы предупредил!
«Я спал», – оправдывается голос внутри головы.
Выясняется, что во время утренней прогулки кобель напоролся лапой на бутылочные осколки и знатно рассёк себе крупный кровеносный сосуд. Делаю ему смирительный укол, заваливаем на стол. Наркоз. Обезболиваю местно. Промываем. Слегка опухшая от недосыпания Вероника, спустившаяся сверху, ассистирует, пережимая вену: молчит, жмёт изо всех сил побелевшими от напряжения пальцами с обеих сторон от разреза и при этом мечтательно улыбаясь… Вероника – это, конечно, лучезарное нечто! Обкладываю рану стерильным оперполем.
Шить приходится быстро, так как собака большая и наркоза «кушает» много. Стягиваю кожу, чередуя швы: одни, чтобы кожа легла ровно; другие – чтоб не прорезались. Из-под потревоженного сгустка щедро сочится кровь. Главное, что сухожилия целые. Накладываем давящую повязку. Снимаем катетер. Свободен.
…Обычно когда смена заканчивается, я долго не могу собраться, но сегодня адреналинчик изрядно меня взбодрил. Был большой шанс самой заиметь и швы, и брутальные шрамы, причём на лице.
* * *
Котёнок пропал, и мысленно я его похоронила: всё, что могли, мы сделали. В какой-то тощей надежде листала журнал, желая увидеть, что они приходили, но – нет. Всю неделю – никаких новостей.
Я уже перестала думать о нём, как ко мне подошла наша Аля:
– Там в холле хотят поговорить с тобой.
И эта фраза может значить всё, что угодно.
Выхожу. Женщина… улыбается… протягивает назначение… мой почерк… из-за пазухи бойким чёртиком высовывается моська котёнка, в ассиметричных глазах которого играет здоровое любопытство. С превеликим трудом узнаю в нём ночного смертника.
– Он что… – задаю вопрос на полнейшем автопилоте, – жи… вой?
– Да-да, живой, – женщина даже не обижается на столь бестактный вопрос. – Мы делали капельницы по вашему рецепту! Я приходила за препаратами, и дома их делала!
Смотрю на котёнка, как на привидение. Делать капельницы дома, без корректировки, было очень рискованно: одни судороги тогда чего стоили. Однако, факт налицо – он жив! И вполне себе бодр.
– Я пришла спросить, можно ли снять катетер?
Задумчиво киваю:
– Да, можно.
…Спасибо тебе, мордатый донор, за жизнь, за кровь…
Кот в переноске.
Глава 9. Кесарево
– Проходите, – голос Али звучит странно.
В кабинет медленно заходит мужчина, который ставит на стол переноску, а сам садится на стул и молчит, глядя в точку прямо перед собой.
Аля вполголоса говорит мне:
– Так и не сказал, с чем пришёл.
Смотрю на переноску, тоже молча. В гнетущей тишине, наконец, раздаётся глухой голос мужчины:
– Кошка у меня. Ходит за мной, ходит… Плачет… Второй день… Как будто просит чего…
Ну, уже что-то. Открываю переноску. Оттуда осторожно выходит худенькая чёрная кошка с маленьким округлым животиком.
– Мяу! – говорит она и, принюхиваясь, начинает с любопытством разглядывать всё вокруг.
– Беременная?
– Наверное, – мужчина кивает и продолжает сидеть в сутулой позе, глядя устало и безнадёжно.
Обследую кошку. Температура слегка понижена – один из признаков наступающих родов. Аккуратно щупаю живот: кошка беспокойная, но не агрессивная – оглядывается, мяукает, топчется.
– Жена у меня… сгорела… – вдруг произносит мужчина таким голосом, что от него леденеет кровь, – прямо на глазах…
Пожар?
– Плитка потолочная загорелась… – продолжает говорить он всё так же, без интонации, – на неё упала… она и вспыхнула… как свечка…
Мурашки ужаса проносятся волной по позвоночнику. Мужчина замолкает, потом поднимает на меня смертельно уставшие глаза и добавляет:
– У нас пять кошек было. Все сбежали. Только вот эта одна осталась. Пять кошек. Жена их всех на улице подобрала.
Я не знаю, что отвечать, но, похоже, мужчина и не ждёт никакого ответа или сочувствия. Он не плачет, не жалуется, а просто констатирует то, что произошло.
Когда у человека горе, ему нужно только одно – слушатель. Это то малое, что жизненно необходимо каждому такому человеку: чтобы кто-то просто был рядом и выслушал, ничего не спрашивая, не комментируя. Только это, и всё, – не так уж и много, по сути.
…Мы УЗИм кошку всей сменой: стандартный совместный мозговой штурм по субботам. В животе обнаруживается один котёнок. Что ж. Когда плод только один, то с родами бывают проблемы из-за того, что в организме не вырабатывается достаточное количество нужных гормонов. Чаще всего плод гибнет внутриутробно, поэтому всем желающим рожать мы всегда говорим: незадолго до родов приходите считать количество ожидаемых детей!
По правилам количество приплода определяется на рентгене, так как на УЗИ легко ошибиться, но эта кошка настолько худая, что проблем с постановкой диагноза нет. Считаем частоту сердечных сокращений у плода – она критически низкая, и это – показание для кесарева. Возвращаемся в кабинет.
– Ей нужно делать кесарево сечение, – объявляю вердикт за всех. – Сама не родит.
Мужчина согласно кивает, продолжая сидеть во всё той же позе: сгорбившись и опустив голову.
Быстро подготавливаем кошку к операции: внутривенный катетер, капельница, бреем живот; в операционной гремят инструменты. Отпускаем владельца «гулять».
Перед кесаревым, главное – максимально подготовить роженицу так, чтобы между дачей наркоза и извлечением плода прошло как можно меньше времени. Иначе «раскачать» потом наркозного щенка или котёнка бывает проблематично. В нашем случае – тем более.
Девчонки забирают кошку на операцию, а я остаюсь в кабинете.
«Там и без тебя справятся, – уверяет внутренний голос. – Кесарево плюс обычная кастрация с удалением матки… ничего интересного».
Обрабатываю столы дезраствором, протираю их тряпкой.
Операционная на другом конце коридора, и мне слышно, как там пикает монитор, и шумит кислородный концентратор. Очень хочется посмотреть, что там происходит…
«Ты ж терапевт, типа… Дерматолог… Успокойся… – бубнит внутренний голос. – Не ходи, не мешай».
Через минуту я не выдерживаю, мою руки, надеваю перчатки и бегу в хирургию: никого же нет на приём! Я только одним глазком посмотрю! Ну, вдруг чо?
В операционной в этот момент на свет появляется мокрый чёрный котёнок, и его тут же вручают мне. Из рук в руки: плюх!
Дышать он не собирается. Быстро вытираю носик, промакиваю во рту и всю мордочку сухой марлевой салфеткой, растираю вялое тельце.
Раньше считалось, что новорождённых для стимуляции нужно перевернуть головой вниз и трясти – чтобы кровь прилила к мозгу и активировала дыхательный центр. Сейчас эта практика считается опасной и устаревшей: из-за хрупкого строения неоната57, тряска может привести к повреждению головного мозга и последующему неврологическому дефициту; при таком положении из желудка выливается амниотическая жидкость, необходимая для дальнейшего формирования, и в том числе иммунной системы.
– Нафига ты его спасаешь? – спрашивают девчонки недоумённо.
Блин, я же не узнала, нужен ли мужчине этот котёнок. Но кошке-то он точно нужен! Я продолжаю растирать его со словами:
– Чёрт, забыла спросить: оставлять или нет. Сорри.
«Хоть бы он был нужен, что ли», – упрямая мысль бьётся в голове, пока я продолжаю тереть котёнка салфеткой. А то прям обидно будет.
Кошку в это время уже зашивают, мониторы пикают, оповещая о стабильности.