Ольга Овчинникова – Будни ветеринарного врача. Издание 2-е, исправленное и дополненное (страница 15)
– Денег нет!
А женщина, смачно шмыгнув носом, хриплым от переживаний голосом, кричит ещё громче:
– Дайте таблэтку!
Ну, очень вовремя. Люди всегда начинают говорить, когда я пытаюсь прослушать сердце и лёгкие, – классика жанра. «Бу-тум! Бу-тум!» – отвечает мне здоровыми звуками кошачье сердце, пока сам кот заворожённо наблюдает за мерцающей лампой.
– Мы не имеем права лечить бесплатно, – я вытаскиваю из ушей и сворачиваю стетоскоп в баранку. – Кот в данный момент не умирает, и никакая таблетка ему не поможет, потому что он её выблюет.
И тут я впервые задаю вопрос, который сильно облегчил бы нам работу, знай мы ответ заранее:
– Давайте отталкиваться от того, сколько сейчас вы готовы потратить. Первую помощь окажем.
– Денег нет вообще, – ничтоже сумняшеся замечает мужчина, сделав глоток из банки и виртуозно поставив её на стол. После чего выворачивает карманы треников, вываливая из карманов на пол кучу скомканных магазинных чеков.
– И как вас лечить? – предельно вежливо спрашиваю я.
– А никак! – женщина вскакивает, грабастает кота и хриплым баритоном орёт: – Если он умрёт, я вас всех тут поубиваю!
И размашистыми шагами выбегает из кабинета, уволакивая кота.
– За что, интересно? – громко вопрошаю вслед, не изменив интонации. – Вы пришли получить услугу бесплатно?
– Простите её, – с трудом произносит мужчина, состроив кривую ухмылку, после чего поднимается и уходит следом, не забыв двумя пальцами прихватить пивасик.
– Куда?! – тут же слышится голос Али. – Там хирургия!
Отборный мат звучит ей в ответ. Выхожу следом, наблюдая, как парочка покидает клинику, ткнувшись, наконец, в нужную дверь. Аля стоит в коридоре, удивлённо подняв кверху откорректированные намедни чайки-брови, а заодно и идеально наманикюренные руки.
«Умеют же некоторые следить за собой», – отмечается в голове.
Наши там в хирургии сейчас гнойную матку у лабрадорши удаляют, и мне вспоминается случай, как один наглый чел так же вторгся в святая святых, а ассистент хирурга, как раз принявший ампутированную пятикилограммовую кровавую матку, прямо на пороге вручил её ему в руки. От неожиданности, так сказать.
Хорошо хоть не оформила их в журнал, а то объясняйся потом.
В некоторых клиниках прямо в холле вешают объявление, что врач может отказать в обслуживании без объяснения причин. Вот про пьяных товарищей такая тема не помешала бы, ох, не помешала…
– Хорёк, – будто извиняясь, Аля приглашает следующего пациента.
Моё первое близкое знакомство с хорьком было болезненным – неожиданно, мёртвой хваткой он вцепился мне в мякиш руки. Я рукой дёрнула, но вовремя остановилась, чтобы случайно и рефлекторно не стукнуть его об стену.
Так мы и застыли, оба стиснув зубы: хорёк висел, пока не устал, и только тогда отвалился. До сих пор шрамы остались.
Поэтому хорьков я не то, чтобы не люблю, – я их боюсь. Тот, что сейчас пришёл на приём – отгрыз и съел хвост от резиновой змеи. Заставляю его блевать, но расставаться со змеёй он не спешит, – возможно, кусок проскочил дальше.
Гастроскопию бы сюда – это когда животному под наркозом вводят зонд и вытаскивают инородку из желудка обратно через рот. Если она ещё в желудке. Ну, чтобы не резать. Хозяйка хорька кричит:
– Быстрее! У меня на улице ребёнок в коляске!
Ну, миленько вообще. Тыжврач, тыжмать и тыжхорёк.
«И тыжзмея».
Объясняю про признаки инородки, необходимость УЗИ и рентгена.
– Да всё, всё, я поняла! – женщина хватает хорька, расплачивается и убегает, не взяв назначения.
Да что ж такое с вами всеми сегодня…
…Дальше женщина с корзинкой, в которой сидит котёнок.
Спросить, с чем пришли, не представляется возможным: каждую минуту у неё звонит телефон, и с каждым разом мужской голос на том конце становится всё агрессивнее, а её ответы всё несчастнее.
– Я убью тебя, если ты сейчас же не выйдешь! – этот ор из телефона слышат уже все, кто находится рядом.
– Держите! – кричит женщина в исступлении, бросает корзинку на стол, кидает рядом смятые деньги и выбегает из кабинета.
Да что происходит вообще? Луна влияет? Ну и как собирать анамнез? Котёнок, ты как? Что ешь? Что болит?
Уношу его в стационарный бокс, чтоб не сбежал.
…Женщина возвращается через час. Забирает деньги, корзинку с котёнком и молча исчезает уже насовсем, так ничего и не объяснив.
…Атмосферу суеты и агрессии щедро дополняют покусанные собаки, – ну, стопудово Луна вносит свои коррективы. День плавно перетекает в вечер, переставший быть томным ещё с утра, а затем наступает ночная смена.
Ночью приходит вельштерьер, на которого напала свора собак. Однажды он уже был у нас с раной на горле, а на этот раз пришел с разорванной… этой… латеральной головкой четырёхглавой мышцы бедра и ещё одной дыркой рядом. Где тут наш анатомический атлас?
Пока собака лежит под капельницей, в атласе с ужасом обнаруживаю огроменный седалищный нерв, который проходит как раз в этом месте. Задеть его – и нога перестанет функционировать.
На счастье, из отпуска вышла наша оптимистка Мара, которая меня целиком и полностью компенсирует, – с нею мы и дежурим в ночь. Как выяснилось, Мара даже рожала за три секунды – некогда рассусоливать! Вот и в работе она такая же. Я еще только думаю о том, что подготовить, а она уже завалит, бывалоча, кошку, замотав ее в полотенце, и кричит: «Ну долго ещё ждать-то?» Кошка даже опомниться не успевает, а я – тем более.
А тут она ещё и из отпуска! Вообще ураган.
Однажды энергичную Мару поставили в смену с флегматичным Серёгой, и ночью им пришлось оперировать кошку с пиометрой. Сергей «открыл» кошку и обнаружил, что матка с гноем, которую надо удалить, приросла к мочевому пузырю – как раз там, где впадают ценные мочеточники. Которые если задеть, то можно навсегда выключить почки, что равносильно смерти. И вот он задумался, как грамотно отпрепарировать матку от пузыря, чтоб ничего не повредить: ювелирная работа! Мара на наркозе стояла. Ждала, ждала… Топталась, топталась. Тянула шею. И через двадцать секунд мучительного для неё ожидания как завопит:
– Да режь уже! Режь!
Так и вижу эту картинку!
Всё тогда прошло, кстати, благополучно: матку перед удалением удалось разлучить с мочевым пузырём, а затем и с кошкой, которая после операции быстро пошла на поправку.
И вот, вельш. Запираюсь с атласом в хирургии… Стрёмно жеж! Мара, вторгаясь вихрем в операционную, кричит:
– Так! Соберись! – и с грохотом кидает в ванночку с дезраствором нужные инструменты, щедро поливает спиртом столик из нержавейки.
Из ящиков стола с оглушительной скоростью появляются две упаковки стерильных перчаток и предметы, необходимые для интубации и реанимации; гремят ещё тёплые после автоклава биксы с салфетками.
Заталкиваю гиперответственность и перфекционизм в глубокие недра психики, и мы забираем собаку на операцию. Технику сшивания мышц я знаю, шовник хороший, – и правда, что волноваться-то? Ну, нерв рядом. Так я же знаю об этом! Коллеги мои по ночам заворот желудка оперируют у крупных собак, а я тут лапу сшить не могу?
Шью долго, старательно. Мара на наркозе, стоит напротив меня, нетерпеливо топчется, стоически молчит. Время тянется. Зафигачиваю в сшитую мышцу блокаду с антибиотиком. Нерв остаётся не увиденным, и это прекрасно. Надеюсь, что всё срастётся, несмотря на то, что рана была инфицирована. В дырку вставляю дренаж для промывания – это мои «тараканы», которые долго не приживались в клинике, когда я только пришла. Метод такой. Дренаж Пенроуза называется. Потом как-то все смирились с моим упорным желанием снабжать инфицированные раны дренажами, вместо того, чтобы наглухо зашивать их. Только однажды коллега вызвала меня в коридор для «неприятного разговора», когда я, увлёкшись, запилила дренаж её пациенту. Взбучка была волнительная и интеллигентная: в виде любезностей мы обменялись аргументами, избегая перехода на личности, и с тех пор я уже стараюсь ничьи назначения не корректировать. В конце концов, клиника стала ведущей задолго до моего появления. Но вельшу-то дренажик запилить – святое. Так он быстрее пойдёт на поправку, – в этом моя личная вера. На посошок назначаю курсом капельницы.
…В пять утра раздаётся звонок в дверь, и мы с Марой идём открывать – обе сонные, как осенние мухи.
На пороге – очередная пьяная парочка: очевидно, некоторые перед визитом в клинику просто не могут не накатить. Заходят внутрь; в руках у мужчины голубь.
– Плохо летаэ, – говорит мужчина и выпускает птицу.
Испуганный голубь начинает вполне себе резво порхать по клинике в поисках выхода и выдаёт жидкую бомбу, которая плюхается белым пятном прямо по центру смотрового стола.
– Ночью двойной тариф, – автоматически говорю я, прислонившись к косяку и с тоской понимая что сейчас начнётся бомбардировка, которая прибавит нам с Марусей работы. – С птицей можно прийти по записи днём. Сейчас орнитолога нет.
Первая фраза неожиданным образом протрезвляет людей. Мужчина, в прыжке, лихо запуливает в летящего голубя кепкой и этим ловит его. Исчезают они ещё стремительнее.
Жажда написать объявление «отказать в обслуживании без объяснения причин» в разы усиливается.
Как относиться к диким птицам? С мыслями об орнитозе39, конечно же!
В шесть утра у подушки звонит телефон, беру.
– Ветклиника, – выдаю на автопилоте, едва ли уйдя ото сна.