Ольга Овчинникова – Автостопом до алтайского яка (страница 33)
Мы выезжаем из Уральска, и тут же на дороге нас останавливает ленивый, едва проснувшийся гаишник, вяло взмахнув полосатой палкой.
– А, вот вы где, родимые, – радостно восклицает Азамат, привычным жестом беря заранее приготовленную сине-серенькую казахскую купюру с приборной доски.
Пятьсот тенге.
– Платить обязательно? – удивляюсь я.
– Ты что? – восклицает Азамат, мягко притормозив прямо возле гаишника. – Конечно! – и открывает дверь.
Азамат протягивает документы, а вслед за ними и деньги. Гаишник мельком смотрит на документы, а потом недоверчивым взглядом – на меня: я сижу с нейтральной физиономией, но в душе очень возмущена. За что платить? За? Что?
В итоге нас отпускают, денег не взяв. Азамат едет и удивляется:
– Почему не взял? – и через пять минут грандиозных раздумий выдаёт. – А! Тебя испугался!
Решил не рисковать: вдруг я какой инспектор по борьбе со взяточничеством?
– Да раньше гаишники просто шляпу клали на обочине. Остановишься, деньги положишь и едешь дальше, – говорит он.
Слушаю историю про то, как Азамат «поступал» своего ребёнка в Суворовское Алма-Атинское училище: платить пришлось трижды, и сумма меня впечатлила. В третий раз он был в рейсе, и пришлось просить друга, чтобы тот съездил к нему на работу, взял причитающуюся зарплату и отвёз эти деньги куда полагается.
Ещё он боготворит российских гаишников – если предыдущий водитель называл их «утырками», то Азамат, видимо, в сравнении со своими, говорит:
– Российские хотя бы за дело останавливают и штрафуют! А наши просто деньги берут, ни за что!
– Как так? А если не платить? – не могу смириться с этой дорожной наглостью.
– Если не заплатишь, начнёт мурыжить три часа. К документам придираться. А у меня – время…
Мы пересекаем реку Урал, значительно обмелевшую за последние годы. Оказывается, из-за большого количества паводков весной здесь часто бывают наводнения, и была даже построена противопаводковая плотина, которая ловит воду, сброшенную Астанинским водохранилищем в реку Ишим. Объём воды исчисляется миллионами кубометров.
Серьёзные наводнения весной здесь не редкость. Одно из них, довольно впечатляющее, было в апреле этого года, и Азамат вспоминает об этом возмущённо: количество матов зашкаливает, а из приличных слов присутствует только одно слово, «плотина».
Останавливаемся возле кафе – это сколоченный из разнокалиберных досок вагончик, облицованный изнутри фанерными листами. Заходим внутрь.
Для украшения на стене заведения висит голова кабана, на полу стоит чучело волка, частично загромождающее проход, и на стоячей вешалке висит ещё одна волчья шкура, – прямо под широкоэкранным телевизором, подвешенным на уровне головы. Все, кто заходит, оказываются под взором тех, кто смотрит телевизор, а его смотрят все.
Показывают новости: в России бушуют пожары – Бурятия, Иркутская область, Красноярский край, – под такие новости легко заработать язву желудка.
За столами сидят одни мужики, человек восемь, и вид у них суровый, – водилы. Кроме них здесь хозяйствуют две казашки: обе спокойные, но тоже неулыбчивые.
Азамат, видимо, чтобы перевоспитать меня, заказывает традиционное казахское блюдо, – оно называется шурпа или сурпа. Мои попытки заплатить за себя терпят фиаско: открываю молнию на кошельке, и тут же слышу шипение Азамата:
– Убери! – таким тоном, что спорить нет и в мыслях.
Заплатить за себя вопреки этому протесту, видать, тут же приравняется к прилюдному оскорблению. Проникаюсь благодарным ощущением, позволяя Азамату расплатиться самому.
В ароматном бульоне плавает большой кусок баранины с несколькими прилипшими к нему чёрными шерстинками, две круглых больших картошины и кусок моркови. Вкусно.
– Ешь, ешь! На меня не смотри! – произносит он тихо. – А то ишь…
И вот мы снова в пути. Нас нагоняет ещё одна фура. Слово за слово, по рации они знакомятся: водителя позади идущей фуры зовут Игорь.
Мужики теперь едут компанией, переговариваясь по рации – рассказывают истории, смачно приукрашенные матом. Рация позволяет говорить только одному – другой в это время слушает – поэтому, когда подходит его очередь, водитель часто начинает разговор словами «да-да», – мол, проверка связи.
– Азамат, заметь, вот с советского времени все мужички отличные, да? – хвалит своё поколение Игорь.
– Да-да, братан! Советское воспитание! – уверенно поддакивает Азамат, кивая головой. – Они знают, как с молодыми разговаривать, как себя вести надо. В то время, знаешь вот подумал, воспитание какое было? Как вот нас воспитывали? Говорили: «Если старше – надо уважать». Всё! Понимаешь? Если младше, то он тебя уважает, как младшего. А сейчас посмотри у молодежи, даже уважения ведь нету! Вот, например, я при старших даже пытаюсь не пить. Курить-то ладно, Бог с ним, уже совести нету. Совесть-то прокурил, всё. А вот пить нельзя – нас так учили. Счас, посмотри молодёжь: пофигу! Взрослый мужик, ему уже лет под пятьдесят, а они с ним на «ты» начинают! Дядя-матя там… Тётя… Недоделанные какие-то, как свистулька без дырки! Головное мышление напрочь отсутствует! Одно двоеглазие!
Я тихо посмеиваюсь от его выражений.
– Да-да, счас молодёжь… Ни уважения, ни субординации нет. Если человек старше, я прислушиваюсь к нему, … (
В ходе беседы догоняем ещё одну фуру и обгоняем её, а Игорь идёт сзади:
– Я следом иду, да? – уточняет он безопасность, потому что из-за нас ему ничего не видно.
– Давай, давай – чисто впереди, никого нет, – отвечает Азамат, – только перекати-поле катаются туда-сюда.
– Пусть катаются, – добродушно говорит Игорь низким прокуренным голосом.
Дорогу действительно перебегают шары перекати-поля: какие-то побольше, какие-то поменьше резво бегут они, вприпрыжку выскакивая из неглубокой придорожной канавы, идущей справа и шустро исчезая в канаве слева. Некоторые попадают под колёса, теряют способность катиться и лежат потом на асфальте, бочком, а проезжающие следом машины колёсами крошат их в летящую пыль.
– Я в прошлый рейс на саранчу нарвался, … (
– Да-да. Я в позапрошлом году этой дорогой ходил, на Воронеж таскал трубы пластиковые на … (
По месиву из саранчи ехать очень опасно, потому что раздавленные насекомые превращаются в скользкую кашу. В последнее время саранча стала настоящим бедствием – за один день целые поля уничтожаются этими огромными летучими «кузнечиками», съедающими столько, сколько весят сами. На месте густых зелёных зарослей из кукурузы остаются только лысые ряды объеденных палок.
Мы бодро едем по абсолютно пустой трассе: Азамат впереди, Игорь сзади. Истории продолжаются:
– Я чё-то смотрю – шершень! … (
– Ты в Украине видел шершени какие? – громко смеясь, спрашивает Азамат.
– Там не шершни, … (
Количество матов означает, что шершни там довольно большие.
– Да … (
И он показывает мне палец, слава Богу, большой.
– Да-да, а подлетают, как будто реактивный самолёт на тебя летит! – эмоционально подтверждает Игорь голосом, который чем-то сам похож на этот звук.
Выясняется, что у Азамата аллергия на укусы насекомых. Он рассказывает, как однажды в дороге его прямо в ухо укусила пчела, влетев в окно: еле до больницы добрался. Из-за аллергической реакции горло отекло так, что в больнице пришлось Азамата интубировать, иначе бы задохнулся.
– Три дня меня держали, не хотели отпускать! – эмоционально рассказывает он.
Он очень радостный, этот парнишка Азамат – чуть не умер, а рассказывает, смеясь.
Потом водители впадают в ностальгические воспоминания об армии, куда ж без этого? Армейские истории похожи одна на другую, и общее мнение «лучше пройти эту школу жизни заочно» – тоже.
– Вы окурок хоронили? – спрашивает Азамата Игорь.
– Да-да! – он хохочет. – А как же!
Есть такой ритуал в армии. Брошенный на плац окурок вынуждают подобрать, и нарушитель принимает живое участие в ритуале «похорон». Для этого окурок сначала транспортируют до места погребения – при этом его кладут на простыню, за четыре угла которой берутся четыре бойца и бегут несколько километров, причём так, чтобы окурок не улетел на землю. На месте выкапывается большая глубокая яма, размером с настоящую могилу. Туда с должными почестями кладётся окурок, завёрнутый в простыню и закапывается. Земля утаптывается.