Ольга Орлова – Сталинградское Евангелие архимандрита Кирилла (Павлова) (страница 4)
Всех-всех батюшка помнил по именам. И живых, и усопших. Бывало, когда отец Кирилл уже болен был, начнет меня спрашивать: «Тоня, а когда родилась Шура? Когда скончалась? А когда Адриан умер? А когда тот? А когда эта…» – и так переберет всех. У меня уж помысел был: «Батюшка, наверно, старенький, забывает…». Только потом я поняла, что это не он забывает, а мне напоминает, чтобы я знала!
Первые годы после пострига батюшка вообще не покидал пределы Троице-Сергиевой Лавры, а потом уже, когда стал архимандритом, регулярно приезжал в Маково в период от Пасхи до Вознесения, служил панихидки на могилах. Батюшка очень-очень любил своих родителей, как он называл их «маманька, папанька», напоминал всем:
Один из послушников батюшки, Алексей Радиков, по своему проекту изготовил надгробья для могил родителей отца Кирилла. Алексей ушел из земной жизни рано: поехал к маме, монахине Варваре, в Дивеево на день Ангела, но разбился по дороге. Память о нем осталась – теперь в Макове поминают и раба Божия Алексия.
Сначала батюшка приезжал в Маково один, потом вдвоем с земляком – архимандритом Николаем, смотрителем Троицкого собора Лавры, затем с духовными чадами. Собиралось много священства, архиереев – владыка Феогност из Лавры, отец Агафодор из Донского монастыря, отец Алексий из Даниловской обители. Это были задушевные встречи, гости пели духовные канты, стекались односельчане. И никогда отец Кирилл никого не забывал.
В селе жил батюшкин одноклассник Николай Рачкин, он был инвалидом с рождения – у него не работала одна рука и одна нога. И отец Кирилл, когда приезжал, всегда спрашивал про этого Николая, и если не удавалось увидеть его самого, старался что-то ему передать.
С особой любовью общался батюшка с внучатым племянником Никитой, помню, спрашивал его: «Никита, ну как ты, друг, живешь?» Тот: «Хорошо». А батюшка ему: «Никита, чти отца своего и мать свою…»
Для каждого батюшка находил какое-то утешение: книжечки, иконочки, сладости. «Только молитесь, молитесь, Евангелие читайте», – говорил. Все было весело и торжественно. И всегда – радость для людей: «О, отец Кирилл приехал, отец Кирилл приехал!»
«Я ИЗ ВЫЛЕТОВКИ!»
Батюшка родился в деревне Маковские Выселки села Маково Рязанской области Михайловского района. Почему – Выселки? Крестьянские сыновья вырастали, земли не хватало, им давали наделы «на выселках». Так в двух километрах от Макова образовалось село, в простонародье Вылётовка. Батюшка говорил: «Я из Вылётовки». Родители батюшки были верующие, простые, занимались сельским хозяйством, отца звали Дмитрий Афанасьевич, маму – Параскева Васильевна. Папа у батюшки умер в 1963 году, мама скончалась в 1954-м. Она уже знала, что сын учится на священника, приезжала к нему несколько раз в Лавру, в семинарию и академию.
В Макове находилась приходская церковь Рождества Пресвятой Богородицы, где батюшку крестили и где в церковном хоре пел его папа Дмитрий Афанасьевич.
Отцу Кириллу, видимо, передалась его музыкальность, у него был тонкий слух, красивый баритон, он любил сильные хорошие голоса – мог после службы передать просфору или шоколадку регенту или певцу на клиросе. Уже будучи монахом Троице-Сергиевой Лавры, часто вспоминал он заздравную ектению – «царское» «Господи, помилуй», – которую слышал в детстве в храме Рождества Богородицы. Даже просил лаврского регента, отца Матфея, спеть «царское». Тот отшучивался: «Батюшка, царевны нету»…
Как-то с отцом Агафодором (Маркевичем) батюшка служил в одном из московских храмов, где были замечательные певчие. Среди них – сопрано Анна Соколова, дочь известного священника отца Николая Соколова. Хор исполнил заздравную ектению и вот это царское «Господи, помилуй». Анна потом подошла к кресту, а батюшка и говорит ей: «Царевна, царевна…».
У него на всю жизнь остались в памяти службы и песнопения, которые он слышал в детстве в Макове.
Среднюю школу батюшка закончил в селе Пустотино Рязанской области, где жил в семье старшего брата, коммуниста. Я у него спрашивала: «Батюшка, а вам как жилось у брата, наверное, не очень хорошо?» – «Нет, – говорит, – очень хорошо. Адриан меня никогда не обижал, ко мне хорошо относился».
Потом говорит: «Я карьеру Адриану подпортил».
Брат был членом партии, директором школы, и его продвигали по партийной линии, видимо, какой-то карьерный рост предвиделся. Но батюшка пришел с фронта и начал учиться в семинарии, а раньше всё это проверялось – где родственники находятся, чем занимаются… И вот карьера Адриана Дмитриевича остановилась.
Но всё равно отношения у них были очень тёплые. Батюшка к родственникам, к родне относился с любовью, нежностью, вниманием. Он не терял эти связи никогда, во все годы своей жизни ездил на родину, был в курсе всех дел, каждый год служил панихиду на могилах у родителей. Особенно любил он делать это на Пасхалии, пасхальным чином, причем выбирая время ближе к Вознесению, чтобы сады цвели в полную силу…
Батюшка вообще любил природу и всегда с радостью ее созерцал.
Мы с его племянницей приезжали в Маково за день или за два до него, чтобы все приготовить. «Чтобы у вас стол был накрыт», – говорил батюшка. Он приглашал всех родственников, односельчан. Был там, например, такой Коля, немножко болящий. Батюшка рассказывал: «Мы в детстве над ним подтрунивали. За мной грех такой водится, мы, мальчишки, его обижали». И батюшка всегда, когда мы готовили какие-то подарки, говорил: «Ты собери сумку Коле – что-то из вещей, гостинцы».
Поэтому он помнил Колю. И тот радовался, батюшку, когда видел, обнимал и плакал – то есть, наверное, тоже с теплом вспоминал свои детские годы.
О ПОЧИТАНИИ РОДИТЕЛЕЙ.
К себе на родину в Рязанскую область батюшка старался совершать поездки каждый год. Мы знали: батюшка собирается на могилки своих родителей. С ним обычно ехал певчий Владимир Романович Бульчук, они там служили панихиды. И это было исполнением заповеди о почитании родителей (см.: Мф. 15, 4).
Своим примером батюшка учил чтить своих родителей, когда они живы, а когда умерли – молиться о них.
Глава II. Война и Евангелие
Иван-исповедник
– Ну, помню.
– Страшно… Мы ж не обстреляны были. Первый раз поехали, только сошли с эшелона – налетели немецкие коршуны – весь состав раздробили.
– Это было на Волховском фронте, недалеко от Тихвина – станция Хвойная. Только-только мы сошли с эшелона, нас в лес отвели – а немецкая разведка уже узнала. Сразу, моментально – бомбят, только щепки летят. Немецкий бомбардировщик как все равно коршун летает над головой и из пулемета строчит. Людей – и мирских, и военных – расстреливает в упор. Сразу – и убитые появились, и раненые. Зима была, снег кровью обагрился…
– Не… Молодежь – нет.
– Знаете, в армии в этом отношении подковывали солдат. Недаром каждый день занятия были, политминутки. Политруки работали, настраивали на защиту Отечества от немецких захватчиков.
– Ну, из тех были верующие – там уже старички такие пришли.
– Я не знаю, что у них было на уме. Некоторые мечтали – лишь бы в больницу попасть, отдохнуть там. Так ни одна болезнь не брала. Переходы ведь по 70 километров делали пешком – недоедали, не спали… Плетутся, бедняжки, обессиленные.
– Нет-нет. Все-таки мы неподготовленные вступили в войну. Я был очевидцем, как наши «ястребки», «яки», встречались с «мессершмиттами» – наши самолеты падали за раз: загораются и падают. И «яки» боялись: появлялся «мессершмитт» – они все врассыпную.
– Хорошие. Бронированные, маневренные, а наши – что самолеты, что танки – фанерные…
– Наверное, слишком много думали о себе. Хотели шапками закидать. Мол, не допустим врага на свою землю, а будем его бить только на его территории. Людям вселили такую самонадеянную мысль – и почивали на лаврах.