Ольга Орлова – Сталинградское Евангелие архимандрита Кирилла (Павлова) (страница 6)
– Ну, может быть, это уже свои мародеры. Свои – своих.
– Да – отец и мать.
– На всю Россию перед войной храмов 50 только и оставалось. Ведь была линия такая, чтобы вообще с верой покончить, чтобы храмов не было, даже чтобы имя Божие не упоминалось у нас. Вот, собственно, война эта и пришла.
– Может быть.
– Они делали это для своих целей, чтобы заручиться доверием, уважением народа. Знали, что у нас гонения на Церковь.
– Было. В 1946 г. я приехал в Елоховский собор, спросил за ящиком – нет ли у нас духовного училища. «Есть, – говорят, – вот только что открыли семинарию духовную».
– Да, старинная Москва была очень красивая. «Коробок» не было, дома стояли небольшие – купеческие, дворянские. Дворники ходили в белых фартучках с совочками. Чистота, знаете, ни соринки нигде. И народ такой вежливый, добродушный. В семинарии в 1946 г. проректором был отец Сергий Савинский, тогда еще светский. Он меня встретил, говорит так любезно: «Вот, пожалуйста, правила приема, готовьтесь к экзаменам». После демобилизации по закону полагалось только один месяц гулять. Потом надо было обязательно работать – не болтаться. Строго было.
Я считал, что мне по своей специальности устраиваться нельзя: оттуда уже в семинарию не поступишь – не отпустят. Думаю: куда ж мне, на какую работу вольную, свободную, пойти, чтобы потом оттуда можно было легко в семинарию попасть? Смотрю – дровяная база. Приходит состав с лесом, его выгружают, на машинах населению развозят. Устроился я туда, оказалась работа тяжелая, а работают там заключенные. Я-то думал, там народ попроще…
– Ну, попался, думаю.
– Какой там бригадир? Я уже «оборвался», а платили очень мало. Я в Москве у сестры Анны остановился, она на меня уже ворчит: куда ты попал? Одежда рвется, а покупать новое не на что. И вот приближалось время экзамены сдавать. А вдруг, думаю, не сдам? И впал я в такую тоску – вот, думаю, влип. Но, слава Богу, экзамены сдал.
– Мне достался 50-й псалом, я его хорошо знал. Потом по-славянски надо было почитать. И сочинение на евангельский сюжет. И мне по сочинению пятерку поставили, это, видимо, меня и спасло.
– На одно место три—четыре человека.
– Вместе, да. Отец Анатолий Петрович Горбачев тоже в шинели пришел. Отец Борис Цепенников, отец Руф Поляков, танкист – все прямо с поля боя.
– Нет, только экзамены все решали, никаких предпочтений не было.
– С корнями… Один я, может быть, был без корней.
– Нет, были – немного – и старше нас: Гнедич, Ушков, Голубцов – отец Сергий, отец Иоанн (Крестьянкин). Был такой Дулуман…
– И такие были, да. Время было непростое, напряженное. Потому что хотя разрешить разрешили духовные школы, но слежка велась за семинаристами – смотрели за каждым шагом. Сколько сажали людей! Помню, Дудко, Москвин… В отпуск отпустили, люди поехали, а их в поезде взяли… Были соглядатаи, стукачи. Приходилось быть осторожным.
ДОМ НА КАМНЕ.
Жизнь старца Кирилла (Павлова), через келью которого прошло бесчисленное множество людей, долгое время оставалась сокровенной. Батюшка уже тяжело болел, когда ухаживающие за ним келейницы спрашивали: «Вот начнут о вас писать, издавать книги, как к этому относиться?» На что отец Кирилл ответил: «Пусть пишут. Только пусть пишут так, как было, без искажений и, главное, без преувеличений»[6].
О войне отец Кирилл, как и многие фронтовики, вспоминал неохотно. Эпизод с Евангелием, найденным в сталинградских развалинах, единственное, что он подробно рассказывал о том времени. А однажды батюшка сказал: «Кто там не был, тот ничего не знает. Порой это было хуже ада. Пережить такое крайне тяжело…»[7] Ведь война – это не только массовый героизм, это еще и предательство, и сотрудничество с Особым отделом, и стремление скрыться с передовой в тыловые службы. И человек все время словно в круговой обороне – без чувства надежного тыла: «Враг был прямо перед тобой, но рядом все время появлялись новые люди, и ты не знал, не был уверен в них. Это и было хуже ада»[8].
Сегодня боевой путь отца Кирилла в годы Великой Отечественной войны можно восстановить на основе обширных опубликованных и еще неопубликованных архивных материалов. Поиск документов военного времени велся сотрудниками телекомпании «Звезда», журналов «Покров» и «Фома» на протяжении нескольких лет, начиная с 2018 года, когда к 75-летию Сталинградской битвы была рассекречена значительная часть ее архивов. К настоящему моменту обретены важные документы и свидетельства, раскрывающие многие неизвестные ранее детали фронтовой биографии старца.
Будущий архимандрит Кирилл, а тогда просто Иван Павлов встретил начало войны на границе с Маньчжурией, в селе Барабаш Хасанского района – солдатом-срочником в 96-м саперном батальоне 92-й стрелковой дивизии 1-й Краснознаменной армии[9].
В армию его призвали 14 сентября 1939 года Катав-Ивановским РВК Челябинской области. По осени 1941 года ожидали демобилизации. Мечты о жизни на гражданке развеялись 22 июня, когда Церковь вспоминала всех русских святых и пришло известие о начале войны. Опасаясь нападения со стороны Японии, которая в 1931 году захватила китайскую Маньчжурию, советское командование укрепляет дальневосточные рубежи. «Нас к самой границе японской доставили и приказали окопы рыть, землянки, заготавливать топливо, пищу»[10], – рассказывал отец Кирилл.
В сентябре 1941 года советская разведка получает сведения о решении японского императора отложить вступление в войну как минимум до начала 1942 года. Десятки дивизий Дальневосточного фронта в срочном порядке, по «зеленому семафору» перебрасываются под Москву и Ленинград, где складывается критическое положение.
Отец Кирилл вспоминал: 18 октября 1941 года вышел приказ о передислокации, а 1 ноября их часть уже была на станции Хвойная, под Тихвином[11] (подробнее см. здесь).
«А местность там болота да леса, – рассказывал батюшка. – И надо сказать, очень лютая зима была, уже снег выпал, и стояли сильные морозы. Поскольку приехали все в летнем обмундировании, то было очень много обмороженных»[12].
Волховский фронт, куда попал Иван Павлов, формировался для прорыва блокады Ленинграда. По воспоминаниям отца Кирилла, труднопроходимые сырые леса были нашпигованы немецкими дотами и дзотами, наполнены смертельными ловушками минных полей[13]. Продвижение наших войск к Ленинграду со стороны Волхова захлебнулось, большая группировка советских войск оказалась отрезанной от основных сил и попала в окружение.
24 апреля 1942 года в ходе боев под Волховом Иван Павлов получил осколочное ранение в ногу и два с половиной месяца провел в военном госпитале в селе Кай Кировской области[14], на берегу Камы. Это госпитализация, видимо, спасла солдату жизнь. Старец много лет спустя вспоминал: после его ранения батальон отправили разминировать некие поля, и большая часть его однополчан с задания не вернулась…
После тяжелых поражений под Ленинградом, в Крыму и под Харьковом советские войска отступали в сторону Дона. Лето 1942 года выдалось сухим и жарким, несколько недель не было дождя. Дым горящих пшеничных полей смешивался с запахом смерти.
Вермахт стягивал силы на юг России, намереваясь уничтожить группировку советских войск в районе Дона, занять Сталинград и начать захват нефтеносных районов Кавказа. Немцы планировали перерезать железнодорожное и автомобильное сообщение центра страны с югом, а также главную водную транспортную артерию – Волгу. По ней страна снабжалась кавказской нефтью и хлебом Кубани и Ставрополья.
Началась битва, которую назовут крупнейшей в истории Второй мировой войны по значимости, количеству вовлеченных сил и потерям. Можно сказать, что исход боев в Сталинграде решал судьбу не только России, но и всего мира. Сталин издает приказ № 227 «Ни шагу назад!», который предусматривает карательные меры вплоть до расстрела за отступление без приказа. Крылатая фраза «За Волгой для нас земли нет!» становится самой подлинной реальностью для защитников Сталинграда.