Ольга Орлова – "Ниночка" (страница 2)

Поев, он отодвинул тарелку, вытер рот ладонью и потянулся к буфету. На нижней полке, за банками с крупой, стояла начатая бутылка водки. Он достал её, поставил на стол, взял гранёный стакан. Налил на два пальца. Выпил. Поморщился. Налил ещё.

Елена Сергеевна выключила воду, вытерла руки полотенцем и, не глядя на мужа, прошла в спальню. Через минуту оттуда донёсся её голос, она говорила по телефону. Голос был не такой, как дома: мягче, выше, с игривыми интонациями, каких Ниночка никогда не слышала, когда мать обращалась к ней или к отцу.

— Ну что вы, Иван Дмитрич, — говорила Елена Сергеевна, и в её тоне слышалась улыбка, — это вы льстите. Какая уж тут заслуга? Просто дети сейчас сложные, а родители ещё сложнее. Но мы справляемся. Да. Да. И вам того же.

Геннадий Петрович замер, не донеся стакан до рта. Он сидел, наклонив голову набок, и слушал. Ниночка видела, как медленно, одно за другим, напрягаются его плечи, как пальцы сжимают гранёное стекло так, что белеют костяшки.

Он встал. Табурет отъехал назад с резким скрипом. Бутылка на столе вздрогнула. Он вышел в коридор, задевая плечом косяк, и остановился перед дверью спальни. Ниночка отступила в тень, в проём своей комнаты, и зажала в кулаке край занавески.

— С кем это ты там воркуешь? — голос отца был хриплый, сдавленный, как будто слова продирались сквозь что-то густое и вязкое. — С очередным своим?

Елена Сергеевна прикрыла трубку ладонью. Её голос, обращённый к мужу, стал другим — ровным, как поверхность затянутого льдом пруда:

— Иди проспись, Гена.

Он ударил кулаком в дверь — один раз, сдержанно, но так, что с косяка посыпалась мелкая побелка и белой пылью легла на его плечи.

— Я спросил, с кем!

Тишина. Слышно было только, как в трубке пищит чужой, далёкий голос — тонкий, механический, неразборчивый. Потом раздались короткие гудки: она положила трубку. За дверью ни звука, ни шагов, ни дыхания.

Геннадий Петрович постоял ещё несколько секунд, прислонившись лбом к дверному косяку. Его спина поднималась и опускалась тяжело, шумно, как кузнечные мехи. Потом он развернулся и нетвёрдой походкой вернулся на кухню. Сел. Налил ещё. Рука дрожала, и водка пролилась на клеёнку, несколько капель скатились на пол. Он не вытирал.

Отец пил и не мог остановиться. Ей было девять, и она ещё не знала слова «алкоголизм», но она уже знала, что значит «не мочь остановиться». Она сама не могла остановиться, когда зажимала пальцы прищепкой.

Через полчаса Елена Сергеевна вышла из спальни, как ни в чём не бывало. Прошла на кухню, налила себе чаю, села напротив мужа. Он уже не буянил — просто сидел, положив голову на скрещенные руки, и что-то бормотал. Слов было не разобрать, но интонация монотонная, жалобная, напоминала звук воды, капающей из неплотно закрытого крана.

— Ген, ну хватит, — сказала она, помешивая чай ложечкой. — Завтра на смену.

Он не ответил. Она вздохнула, встала и пересела на табурет рядом с ним, ближе, чем обычно. Положила ладонь на его плечо. Жест вышел механический, отработанный, как у медсестры, которая ставит градусник.

— Ну, будет тебе. Я же с тобой. Куда я от тебя денусь?

Геннадий Петрович поднял голову. Глаза у него были красные, мутные. Он посмотрел на жену долгим, нечитаемым взглядом, потом снова уронил голову на руки и затих.

Ниночка закрыла дверь в свою комнату и села на кровать. На комоде семь кукол смотрели перед собой стеклянными глазами. За окном давно стемнело, и двор был пуст. Завтра будет новый день. Мать уйдёт в школу, отец — на стройку, а она в свой класс, где нужно сидеть ровно и не разговаривать.

Она легла, не раздеваясь, и укрылась одеялом до подбородка. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да за стеной, у соседей, работал телевизор, смех, аплодисменты, чужая, нездешняя радость.

Ниночка закрыла глаза. Она думала о том, что мать никогда не говорила с ней таким голосом, как с Иваном Дмитричем по телефону. И никогда не клала руку на плечо так, как положила отцу. Может быть, она просто не заслужила. Может быть, для этого нужно быть кем-то другим — не Ниночкой.

Она заснула, и ей приснился двор, залитый солнцем, и мальчишки, зовущие её играть, и мяч, который летит прямо ей в руки — большой, кожаный, пахнущий травой и пылью. Но как только она ловила его, он превращался в куклу.

Она проснулась среди ночи от звука льющейся воды — отец пил из-под крана, долго, жадно. Потом шаги прошелестели в спальню, и всё стихло.

Ниночка повернулась на бок и закрыла глаза. На комоде семь кукол смотрели в темноту, и в лунном свете, падавшем из окна, их стеклянные глаза блестели, как будто они были живые.

Глава 3. Двор

Утро понедельника выдалось ясное, с синим, высоко проткнутым антеннами небом и наледью на асфальте, которая хрустела под ногами, как сахар. С крыши пятиэтажки капало мерно, с интервалом в секунду, и капли разбивались о жестяной отлив, производя звук, похожий на тиканье часов. Воробьи купались в луже у подъезда взъерошенные, шумные, они били крыльями по воде, и брызги разлетались в стороны мелкими стеклянными шариками.

У Ниночки были весенние каникулы. Третья четверть закончилась в пятницу, и теперь целую неделю ей не нужно было вставать в семь утра, заплетать волосы в тугую косичку и сидеть за партой, сложив руки перед собой. Мать ушла в школу, у неё в каникулы были консультации для отстающих, проверка тетрадей и педсовет, и она вышла из дома ровно в восемь с портфелем, в котором лежали непроверенные диктанты и бутерброд с сыром, завёрнутый в пергамент. Отец спал после ночной смены, сегодня он работал в ночь, и до четырёх дня его нельзя было будить. В квартире остались только куклы на комоде и тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника.

Ниночка оделась — старая куртка, шапка в руке и вышла во двор.

Во дворе, на расчищенном от снега пятачке, мальчишки гоняли мяч. Их было четверо: двое из соседнего подъезда — Колька и Димка, один с пятого этажа — Лёша, по прозвищу Слон за свои оттопыренные уши, и Серёжа долговязый, в шапке, надвинутой до самых бровей, с вечно ободранными коленками, которые его мать заклеивала зелёнкой так часто, что они казались разрисованными. Серёжа первым заметил Ниночку. Он остановился, придержал мяч ногой и махнул ей рукой:

— Эй! Давай к нам! В ворота встанешь!

Ниночка стояла у подъезда и смотрела, как мяч перелетает от одного к другому, как пар поднимается от разгорячённых тел в холодном воздухе, как хрустит под кроссовками подтаявший лёд. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её пальцы в карманах куртки сжались в кулаки, и она почувствовала, как ноготь впивается в ладонь — острый, нестриженый.

Серёжа ещё раз махнул ей, но уже нетерпеливо, и отвернулся к игре. Мяч с глухим стуком перелетел от Кольки к Слону, и Слон, пыхтя, погнал его к воображаемым воротам — двум кирпичам, положенным на асфальт.

Ниночка сделала ещё один шаг и остановилась.

Она стояла на границе тени и света, там, где козырёк подъезда уже не закрывал солнце. Пальцы в карманах сжались сильнее. Она сделала ещё полшага вперёд. Потом развернулась и вошла обратно в подъезд.

Дома она сняла куртку и повесила на крючок. Куртка качнулась и замерла. В прихожей было тихо, только холодильник гудел на кухне да из спальни доносился храп отца — ровный, с присвистом, похожий на звук пилы, застрявшей в сыром дереве.

Ниночка прошла в свою комнату и села на кровать.

За окном кричали мальчишки.

Она встала и подошла к комоду. Семь кукол сидели рядком, выпрямив спины. У новой куклы, той, что привезла мать, кружевной фартучек съехал набок. Ниночка поправила его, аккуратно, двумя пальцами, как поправляла мать. Потом отошла на шаг и оглядела ряд. Куклы были похожи на солдат в парадном строю. У всех одинаковые лица, одинаковые глаза, одинаковые улыбки, приклеенные намертво.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.