Ольга Орлова – "Ниночка" (страница 1)

Ольга Орлова

"Ниночка"

«Ниночка»

Введение

Снимок сделали случайно.

Кто-то из соседей, теперь уже не вспомнить кто, вышел во двор с мыльницей и нажал на кнопку. Весна. Солнце. Лужи на асфальте. У песочницы стояла девочка в расстёгнутой куртке, с шапкой в руке, и смотрела в сторону туда, где мальчишки гоняли мяч. В руках у неё была игрушечная машинка. Чужая. Грузовик с отломанным колесом.

Она не заметила, что её снимают. Она вообще мало что замечала в тот день. Она ждала, когда кто-нибудь крикнет: «Эй, давай к нам!» и тогда она побежит, и машинка будет в самый раз, и всё станет простым и правильным.

Через минуту её позвали домой. Она ушла, не обернувшись. Машинку оставила на скамейке.

Снимок проявили через неделю и отдали матери. Та посмотрела, сказала: «Хорошая карточка», и убрала в коробку из-под обуви, где уже лежали другие: школьная форма, белый фартук, выпрямленная спина. Коробку поставили на дно шкафа и забыли.

Девочку звали Ниночка. Ей было девять лет. И она ещё не знала, что через много лет найдёт этот снимок её дочь и увидит на нём лицо, которого никогда не видела у матери при жизни.

Но это будет потом. А пока — весна. Двор. Девочка с машинкой. Мяч. Крики. Солнце.

Затвор щёлкает. Снимок готов.

Глава 1. Куклы

В субботу, к вечеру, когда за окнами уже смеркалось, а во дворе зажглись жёлтые фонари, Елена Сергеевна вернулась из Москвы.

В прихожей пахнуло железной дорогой, мокрой шерстью и чужими духами — резкими, праздничными, с горькой нотой, какие никогда не носили дома. Мать поставила чемодан у порога, сняла перчатки, аккуратно положила их на полку над вешалкой и поправила волосы перед зеркалом. Двигалась она плавно, неторопливо, словно каждое её действие было частью давно отрепетированного ритуала, так учительница выходит к доске, заранее зная, что ответит на любой вопрос.

Ниночка сидела в своей комнате и слышала, как мать разбирает вещи в коридоре: щёлкают замки чемодана, шуршит целлофан, что-то негромко звякает, может, ключи, может, флакон с духами. Она не вышла встречать. Она знала: мать сама позовёт, когда будет готова. Так было всегда.

Отец спал в дальней комнате после ночной смены, и его храп — мерный, с присвистом доносился сквозь неплотно прикрытую дверь. За окном, во дворе, мальчишки гоняли мяч, и их крики были единственным живым звуком в этот вечер, не считая шума воды в батареях и тихого гудения холодильника на кухне.

— Ниночка! — позвала Елена Сергеевна. — Иди сюда, я тебе кое-что привезла.

Она всегда звала её так — Ниночка. Не Нина, не просто «доченька». Ниночка. Уменьшительно-ласкательное, кукольное имя, от которого Ниночка внутренне сжималась, хотя и не могла объяснить почему. Ей казалось, что это имя не для человека, а для фарфоровой статуэтки на комоде. Но матери нравилось. И все вокруг, вслед за матерью, тоже звали её Ниночкой.

Она спустила ноги с дивана и вышла в коридор.

Мать стояла посреди прихожей и держала в руках картонную коробку, перевязанную розовой атласной лентой. Коробка была большая, глянцевая, с золотым тиснением по углам. В свете лампочки без абажура она казалась почти праздничной, как подарок на Новый год, который ставят под ёлку, чтобы ребёнок гадал, что внутри.

Елена Сергеевна протянула коробку дочери двумя руками, торжественно, как вручают приз на школьной линейке.

— Открой.

Ниночка взяла коробку. Лента скользнула и упала на пол, свернувшись у ног матери розовой змейкой. Внутри, в папиросной бумаге, лежала кукла.

Она была фарфоровая. С кружевным фартуком, с розовыми щеками, с приклеенными ресницами и стеклянными голубыми глазами, которые открывались и закрывались, если куклу наклонить. Ниночка наклонила. Глаза щёлкнули — открылись, закрылись, открылись. Пустой, стеклянный звук.

— Нравится? — спросила Елена Сергеевна, уже зная ответ.

Ниночка молчала. Она смотрела на куклу и думала, что точно такую же мать привозила в прошлый раз, только в жёлтом платье. И в позапрошлый — в красном. У неё в комнате, на комоде, уже стояла целая коллекция: шесть кукол с одинаковыми лицами, но в разных нарядах. Они сидели рядком, выпрямив спины, и смотрели перед собой стеклянными глазами, не мигая, не двигаясь, не падая. Ниночка никогда с ними не играла. Она только иногда стирала с них пыль, потому что мать проверяла.

— Я просила машинку, — сказала Ниночка. — Чтобы играть во дворе. С мальчишками. Я кукол не люблю.

Она произнесла это ровно, без истерики, глядя не на мать, а на куклу. Слова вышли сами — негромкие, но отчётливые, как будто она репетировала их заранее. Может, и репетировала. Может, ждала этого момента с тех пор, как мать уехала, и представляла, как скажет правду и мать наконец услышит.

В прихожей на секунду стало тихо. Только холодильник гудел на кухне да за окном, во дворе, кричали мальчишки и стучал мяч — глухо, мерно, как сердце.

Елена Сергеевна вздохнула. Вздох был мягкий, терпеливый, такой, каким вздыхают учительницы, когда ученик в очередной раз не выучил урок, но они не сердятся, потому что заранее знали, что так будет.

— Не выдумывай, — сказала она, наклоняясь и поднимая с пола ленту. — Ты всегда любила кукол. Я лучше знаю.

Она повернулась к зеркалу и стала аккуратно сматывать ленту на пальцы — виток к витку. Ниночка стояла позади неё и видела в зеркале мамино лицо: спокойное, почти умиротворённое, с той самой улыбкой, которая не предполагала возражений, даже не допускала мысли, что кто-то может думать иначе. Мать сматывала ленту, и движения её были точны и неторопливы, как у хирурга, накладывающего шов.

— Ты моя девочка, — сказала она, не оборачиваясь. — Моя Ниночка. Я знаю, что тебе нужно. Я всегда знала. Иди, поставь куклу на комод, к остальным. И не сиди без дела, почитай книжку, которую я тебе дала.

Ниночка развернулась и пошла в свою комнату.

Она поставила куклу на комод к остальным. Шесть кукол смотрели на неё одинаковыми стеклянными глазами. Теперь их стало семь. Они сидели в ряд, как прилежные ученицы за партами, и каждая держала в руках что-то своё: у одной веер, у другой корзинка с цветами, у третьей собачка на поводке. У новой куклы в руках был кружевной платочек белый, накрахмаленный, несгибаемый.

Ниночка села на кровать. На подоконнике, среди карандашей и старого ластика, лежала бельевая прищепка, деревянная, с тугой пружиной, ещё советская, с выжженным на боку клеймом. Она взяла её. Разжала. Зажала большой палец.

Боль была тупая, пульсирующая. Она задержала прищепку на несколько секунд, потом разжала и посмотрела на белую полоску на коже, которая медленно наливалась красным. Затем зажала указательный. Средний. Безымянный. На мизинце она задержалась дольше, здесь кожа была тоньше, и боль оказалась острой, чистой, почти звенящей, как звук камертона. На глазах выступили слёзы, но она не вытирала их. Ей нравилось это чувство.

За окном, во дворе, мальчишки продолжали гонять мяч. Кто-то крикнул: «Пас!», кто-то засмеялся, а потом раздался глухой удар — мяч попал в стену или в забор. Ниночка сидела на кровати, прижав прищепку к мизинцу, и слушала эти звуки, и ей казалось, что они доносятся из другого мира, из которого её навсегда исключили.

Потом всё стихло — наверное, кого-то позвали домой. Двор опустел. Фонари бросали жёлтый свет на пустые качели и на асфальт, по которому ещё недавно стучал мяч.

В коридоре мать напевала что-то негромкое и разбирала чемодан. Вешалки звякали в шкафу, шуршали пакеты, щёлкали замки. Жизнь входила в привычную колею, ту самую, которую Елена Сергеевна проложила давно и навсегда.

Ниночка разжала прищепку и положила её обратно на подоконник. Палец горел и пульсировал. Она вытерла слёзы рукавом, встала и поправила куклу, у которой чуть съехал фартук. Потом взяла с тумбочки книжку, что дала мать, про воспитанных девочек, и села читать. Строчки плыли перед глазами, но она упрямо водила по ним пальцем, повторяя про себя слова, которые ничего не значили.

На комоде семь кукол смотрели вперед. За окном шумел ветер. Где-то далеко, за домами, проехала электричка, и её гудок был долгим, тоскливым, похожим на чей-то одинокий крик.

Ниночка читала книжку про воспитанных девочек и не думала ни о чём. Она научилась не думать — это было единственное, чему она выучилась по-настоящему хорошо.

Глава 2. Отец и зеркало

Вечером того же дня, когда куклы уже стояли на комоде, а книжка про воспитанных девочек была дочитана до середины и отложена, в квартире запахло перегаром.

Геннадий Петрович проснулся около восьми. Он вышел из спальни в мятых тренировочных штанах и растянутой майке с чужого плеча, прошёл на кухню, не глядя ни на жену, ни на дочь, и сел за стол. Елена Сергеевна, не оборачиваясь, подвинула к нему тарелку с ужином — котлета, картофельное пюре, солёный огурец, нарезанный кружочками, и продолжила мыть посуду. Вода шумела ровно, с шипением.

Отец ел молча, низко склонившись над тарелкой. Вилка скребла по дну тарелки. Ниночка стояла в дверях кухни и смотрела на его широкую спину, на красную складку на затылке, на жилистые руки с въевшейся в поры цементной пылью, которую не брало никакое мыло. От него пахло потом, табаком и ещё чем-то кисловатым, тем, что появляется в квартире ближе к ночи, когда он достаёт из-под стола бутылку.