Ольга Олейник – Леди на одну ночь (страница 22)

Так, прижавшись друг к другу, они и сидели дотемна.

31. Решение

Отъезд в Россию ему снова пришлось отложить — равно как и развод с Джудит.

Его тесть Теодор Стенфорд, хоть и находился в весьма почтенном возрасте, ушел из жизни неожиданно и тихо, по-английски — он сел с газетой в руках в свое любимое кресло в престижном лондонском клубе, куда ходил дважды в неделю, да так больше из него и не встал.

Согласно завещанию, все акции судостроительного завода, что принадлежали Теодору, а также роскошный дом на Бишопс Авеню и еще много чего по мелочи отошли Джудит, а ее младшей сестре Джейн не досталось почти ничего. Андрея это поразило. Да, он знал, что Теодор был недоволен браком младшей дочери, вышедшей за Грегори Кэмпбелла (который был не только шотландцем, но еще и — о, ужас! — членом британской социалистической партии), но полагал, что тесть всё-таки не лишит Джейн наследства.

— А чему ты удивляешься? — Джудит как раз восприняла это как должное. — Отец терпеть не мог социалистов. Нашей дурочке Джейн следовало помнить об этом, когда она выбирала себе мужа.

Они с женой жили уже не просто в разных комнатах, а в разных домах — Джуд вернулась в родные пенаты на Бишопс Авеню, а он остался в большой и светлой квартире на Маунт-стрит, которую купил перед самой свадьбой. И перестали делать вид, что счастливы в браке.

Андрей понимал, что развод рано или поздно состоится, а поскольку он не собирался претендовать на то, что принадлежало Стенфордам, то всё свое свободное от управления заводом время стал тратить на расширение сети собственных магазинов. Впрочем, они часто встречались с Джуд и еще чаще общались по телефону, а иногда даже спали вместе.

— Ты же понимаешь, дорогой, — каждый раз словно оправдывалась Джудит, — что у женщин тоже есть определенные физиологические потребности, а вот возможностей их удовлетворить, не прослыв при этом шлюхой, у нас куда меньше.

Но однажды она приехала к нему на Маунт-стрит совсем по другой причине.

— Тебе, случайно, не звонила Джейн? У Кэмпбелла очередная бредовая идея, на которую не хватает денег.

Он не стал скрывать:

— Да, звонила. Но, в отличие от тебя, мне эта идея бредовой не кажется. Они хотят модернизировать свою фабрику и просят нас выступить поручителями по кредиту, который при таком условии банк готов им одобрить.

У Джейн и Грегори в Шотландии была небольшая кондитерская фабрика, которой Кэмбеллы владели уже не один десяток лет.

Джудит фыркнула:

— Им следовало подумать об этом раньше — до того, как они сократили рабочий день для своих работников на час и повысили им заработную плату на целый шиллинг. Вот эти деньги и пустили бы на новое оборудование. Ну, скажи, в чём я не права?

Он ответил вопросом на вопрос:

— Ты знаешь, сколько получают рабочие на нашем заводе?

Жена небрежно пожала плечами:

— Нет. Достаточно, что это знаешь ты. Если они соглашаются работать на таких условиях, значит, их всё устраивает. Да, отец рассказывал, что в прошлом году ты выступал с предложением о повышении зарплаты, но тебе хватило ума не настаивать на этом. Сейчас, когда идет война, у нашего завода появились такие возможности, о которых прежде мы не могли и мечтать. Так нужно пользоваться этим! А рабочие всегда будут чем-то недовольны. Будто бы ты не знаешь, кто мутит воду. На месте правительства я запретила бы профсоюзы.

— Давай оставим политику в стороне, — он не хотел с ней спорить. — В данном случае речь идет не только о рабочих, но и о твоей родной сестре. Они с Грегори пытаются поднять с колен его фамильную фабрику и уже достигли в этом немалых успехов. И что плохого в том, что они пытаются думать не только о себе, но и о людях, которые на них работают? Твой отец лишил Джейн и приданого, и наследства. Так почему бы тебе хоть немного ей не помочь?

Ему казалось это таким естественным, что он не понимал, что тут обсуждать. У завода была неплохая прибыль, по сравнению с которой сумма, о которой говорила Джейн, была смехотворной.

— Если бы отец рассуждал так, как ты или Джейн, он никогда не стал бы владельцем одного из крупнейших британских заводов, — Джудит усмехнулась и посмотрела на него почти с сожалением. — Впрочем, я давно уже поняла, что ты не умеешь мыслить в таких масштабах, как он. Есть уровень, выше которого ты подняться не в состоянии.

Он тоже усмехнулся. Он мог бы сказать, что прибыль его торговой компании за прошлый год оказалась на десять процентов больше, чем у завода, о котором она говорила с таким пиететом, и что новые магазины он уже открыл и в Париже, и в Амстердаме, и в Эдинбурге, но промолчал. Джудит всегда считала торговлю занятием низким и недостойным настоящих аристократов. Разубеждать ее он не собирался.

На следующий день он подал на развод и стал искать возможность добраться до Архангельска.

32. Признание

Несмотря на уверенность Кирилла в том, что белогвардейцы и союзники к весне сломят сопротивление Красной Армии, ничего подобного не произошло — они по-прежнему не смогли продвинуться дальше станции Обозерская на железной дороге и дальше Шенкурска на реке Вага. Письма брата утратили былую браваду и наполнились разочарованием. Победного марша по губернии не получилось, и Кирилл уже сожалел о своем решении записаться в добровольцы.

Дашутка в марте получила расчет и отправилась в родную деревню налаживать личную жизнь. В качестве свадебного подарка Шура выделила ей шерстяной отрез на платье, добыв его из тетушкиного комода — она решила, что Таисия Павловна уж точно не будет против — Дарья честно служила у них больше шести лет.

Отъезд девушки, которая за последнее время превратилась из горничной почти в подругу, сделал дом пустым. Теперь, когда Шура приходила из госпиталя, ее не встречал ни горячий самовар, ни теплая печь, и чтобы нагреть стылые комнаты, приходилось самой идти в сарай за дровами. Нет, она не считала себя белоручкой, но так уставала на работе, что сил на то, чтобы приготовить ужин, уже не оставалось. Часто она проваливалась в сон, едва добравшись до кровати, не сняв ни шаль, ни пальто.

Раненых в госпитале становилось всё больше и больше, и они уже лежали не только в палатах, но и в коридорах, и на лестницах. Многим из них врачи ничем не могли помочь — медикаментов не хватало.

В городе продолжались аресты, и поговаривали, что большевиков десятками, сотнями и даже тысячами бросают в тюрьмы, а то и расстреливают.

Прошел слух, что союзники намерены вывести свои войска из России в ближайшее время. Впрочем, в народе уже давно ходило недовольство иностранным присутствием, и потому отъезд интервентов даже офицерами и солдатами Белой Гвардии воспринимался как возможность привлечь на свою сторону местное население и перейти, наконец, в наступление.

Писем от тетушки по-прежнему не было. Из газет Шура знала, что Екатеринбург находился в руках белочехов, но поскольку новости из Сибири доходили до Архангельска с большой задержкой, даже в этом она не была уверена. Перестали приходить вести и от Кирилла. В том письме, что она получила от него в начале лета, он сообщил, что в войсках участились случаи дезертирства, несколько солдат из их полка перешли на сторону красных, а союзники начали отвод своих частей.

Эвакуацию союзников Шура видела и сама — американцы отплыли из Архангельска как раз в июне — на Двине вдоль набережной сразу стало меньше кораблей. В городе ждали, что и англичане вот-вот последуют их примеру.

— Ничего, сестричка! — подбадривал ее молоденький офицер Сергей Давыдов из пятой палаты, который каждый день встречал ее новыми, написанными за ночь стихами. — Нам без иностранцев еще сподручнее будет. Архангельск наконец-то снова станет русским. Признайтесь, ведь тошно было слышать на наших улицах английскую речь?

Шура не ответила ни «да», ни «нет». Ей трудно было разобраться в происходящем. Она хотела лишь, чтобы всё стало как раньше — чтобы закончилась война и в город вернулись близкие ей люди — брат и тетушка. Она хотела этого, но понимала — как прежде уже не будет. Никогда.

Она старалась приходить на работу без опозданий, чтобы до начала смены обновить список раненых, что лежали в закрепленных за ней палатах. Но однажды проспала и всю дорогу до госпиталя бежала без остановки.

— Шура, Шура! — окликнула ее старшая медицинская сестра Наталья Николаевна. — Тебя раненый из пятой спрашивает. Поторопись — он очень плох.

Сначала она подумала о Давыдове, но тут же вспомнила, что того выписали домой на долечивание еще накануне. Сердце бешено застучало — Кирилл! Все те недели, что прошли с последнего полученного письма, она думала только о нём.

Торопливо надела белые косынку и передник, побежала по лестнице, перескакивая через ступеньки. Распахнула дверь палаты.

Там было десять коек, и взгляд запрыгал по ним, пытаясь отыскать знакомое лицо. Но нет — брата среди раненых не было. Она задышала чуть спокойнее.

— Александра Сергеевна! — голос донесся с той койки, на которой вчера еще лежал Давыдов.

В худом небритом мужчине, что обратился к ней, она не сразу узнала Дерюгина. Он был так бледен, что лицо его почти сливалось с серой застиранной наволочкой на подушке. В нем не было прежней уверенности и прежнего лоска.

— Здравствуйте, Аркадий Сергеевич! — она подошла к его кровати.