Ольга Олейник – Леди на одну ночь (страница 15)

«Грозный час испытаний настал. Германия, вековой враг славянства, объявила России войну и в союзе с Австрией желает посягнуть на могущество нашей дорогой Родины. По слову своего державного вождя русский народ, как один человек, встал на защиту своего Отечества».

Закружилась голова, стало трудно дышать. Хорошо, что дом был уже рядом.

Дашутка встретила ее на крыльце:

— Ах, барышня, где вы так долго гуляли? У Таисии Павловны приступ был, доктора вызывали!

Она торопливо сбросила шляпку.

— Доктора? Что случилось?

Горничная шмыгнула носом:

— Так известно что — война началась! Хозяйка, как услышала, так и упала в гостиной. Антипка за доктором бегал. Хорошо, тот дома был, быстро пришел. Сделал укол, прописал капли успокоительные. Не велел волновать.

— А Кирилл дома? — она уже поднималась по лестнице.

Даша замотала головой:

— Нет, он как ушел утром, так и не приходил. А Таисия Павловна уж сколько раз про вас спрашивала.

— Она заснула?

— Нет, что вы! Она к отъезду готовится. Хотя доктор велел ей лечь в кровать, да вы же знаете, какая она упрямая.

У нее по спине потек холодный пот.

— Какой отъезд, Даша? Что ты плетешь?

Та обиделась:

— Ничего я не плету. Хозяйка в Екатеринбург собралась, к Евгению Константиновичу.

— В Екатеринбург? — Шура едва не села на ступеньку. — Сейчас? Но зачем?

Дашутка с удовольствием принялась объяснять:

— Вы же помните, барышня, — Евгений Константинович по молодости военным хотел стать. Скольких трудов Таисии Павловне стоило к торговому делу его приучить. А нынче она как про войну услыхала, так и решила вдруг, что он непременно пойдет на фронт добровольцем. Вот и надумала к нему ехать — чтобы остановить.

Шура почти выкрикнула:

— Ехать сейчас куда-то — безумие! Как она может этого не понимать?

Горничная пожала плечами — она решения хозяйки обсуждать не привыкла.

Шура осторожно заглянула в комнату тетушки. На ковре стоял раскрытый сундук, по креслам и стульям были разбросаны шали и платья. Но сама Таисия Павловна лежала в постели — должно быть, хлопоты всё-таки утомили ее. Она даже не стала отчитывать племянницу за долгое отсутствие.

— Шура, — голос ее от подушки был едва слышен, — Шура!

— Я здесь, тетушка, — она подлетела ко кровати, опустилась на колени.

— Ты уже знаешь, Шура, да?

Она догадалась, что тетушка спрашивает о войне, и кивнула.

— Шура, мы едем к Евгеше! — это она сказала чуть громче, и тон ее не допускал возражений. — Я уже заказала билеты на поезд. Мы уезжаем завтра вечером!

Это было слишком! Слишком много событий для одного дня. И слишком разные эмоции они вызывали.

— Шура! Почему ты молчишь, Шура? — забеспокоилась тетушка. — Ты должна поехать со мной. Ты же не откажешься, Шура?

Таисия Павловна за эти часы будто постарела на несколько лет. И из властной самовлюбленной барыньки превратилась в больную старуху. Лицо ее побледнело, а на щеках горел нездоровый румянец. И руки, которые она тянула к Шуре, заметно дрожали.

Когда-то, много лет назад тетушка дала им с Кириллом приют. Не отказалась от сироток, как другие родственники. Поила, кормила, заботилась — как могла, как умела. Могла ли Шура отказать ей теперь?

— Ты ведь не бросишь меня, Шура?

21. Любовь и честь

Он выкупил еще одну каюту — самую лучшую из тех, что можно было достать за день до отправления парохода. Потом проехался по магазинам. Трудно было выбирать платья и обувь без примерки, но он надеялся, что они подойдут. С украшениями было проще.

Он хотел, чтобы во время путешествия она не чувствовала себя бедной родственницей и могла выйти в ресторан и на палубу в хорошей, дорогой одежде. Нет, он не пытался ее подкупить — он знал, что внешней мишуры для этого недостаточно. Но у него уже была потребность заботиться о ней, делать всё, чтобы ей было удобно, комфортно.

Даже новость о начале войны не произвела на него сильного впечатления. Да, он прикинул, как это может отразиться на бизнесе, но тут же отбросил эти мысли. В конце концов, в этой войне Британия и Россия были союзниками.

— Ну, ты, братец, даешь! — восхитился Аркадий Дерюгин, когда они встретились за обедом. — Неужели сейчас есть что-то более важное, чем это?

Он оставил вопрос без ответа. Обсуждать свои отношения с Шурой он не собирался даже с лучшим другом. Она приняла его предложение, доверилась ему, и он считал своим долгом оберегать ее имя от всяких пустых разговоров.

Поэтому он предпочел обсуждать политическую обстановку, хотя думал совсем о другом.

В ресторане они позволили себе лишнее — и в еде, и в спиртных напитках. Он будто хотел наесться и напиться впрок, зная, что в Лондоне вряд ли найдет и такую стерляжью уху, и такую тушеную медвежатину с брусникой, и, конечно, такую водку.

Словом, когда он приехал домой, то уже едва держался на ногах. И не сразу понял, что сказал метнувшийся к нему в прихожей Степан.

— Что? Какая еще барышня?

— Та самая барышня, Андрей Николаевич, что у вас прошлый раз была, — объяснял лакей, принимая от него шляпу и перчатки. — Красивая такая барышня, светленькая.

Шура? Шура пришла к нему?

Он не знал, стоит ему радоваться или бояться. Холодным потом прошибло от мысли, что она передумала. Нет, он этого не выдержит!

А может быть, она испугалась, что не сможет уйти из дома тетушки рано утром, и решила сделать это прямо сейчас?

Он поднялся в гостиную, опираясь на заботливо подставленную Степаном руку.

Шура сидела на диване, листая альбом с репродукциями картин русских художников. Когда они вошли, она вскочила.

— Андрей Николаевич, я…

Он отпустил слугу.

Шура была бледной, взволнованной и виноватой. Теперь он уже не сомневался, что она пришла, чтобы сказать — она не едет с ним в Лондон!

И сразу защемило сердце.

— Андрей Николаевич, простите великодушно, но я не смогу поехать завтра с вами! Поверьте, я выполнила бы свое обещание, если бы не новые обстоятельства. Кто мог знать, что начнется война? Тетушка захворала от ужасных новостей, и я не могу сейчас ее оставить. Она вырастила меня, дала нам с братом кров и пишу, и я не могу отплатить ей такой неблагодарностью.

Она нервно мяла платок в руках. Плечи ее дрожали.

— Вот как? — устало осведомился он. — А мне, значит, такой неблагодарностью вы отплатить можете?

Он наплевал на приличия и сел в кресло, когда Шура продолжала стоять. Он боялся, что рухнет на пол. Чрезмерное количество спиртного давало о себе знать.

Он понимал, что говорить о благодарности к нему было неразумно — кто он такой, чтобы она могла испытывать к нему что-то подобное? И всё-таки было обидно — из-за внезапно рухнувших надежд.

— Андрей Николаевич, я понимаю, вы, должно быть, уже купили для меня билет на пароход. Я верну вам эти деньги. У меня есть немного — тетушка дает мне на карманные расходы, а я почти не трачу их.

Знала бы она, сколько он потратил на нее за один только сегодняшний день. Теперь эти покупки казались такими глупыми.

Он почувствовал, как слёзы выступают на глазах, и отвернулся. Он не хотел казаться слабым. И когда снова заговорил, постарался придать своему голосу не просто твердость — жесткость:

— Мне кажется, вы забыли о самом главном, Александра Сергеевна, — о расписках вашего брата. Вряд ли ваших карманных денег хватит на то, чтобы заплатить по ним.

Она вздрогнула.

— Я помню, Андрей Николаевич, и еще раз взываю к вашей доброте. Я не прошу вас вернуть расписки — вы имеете право получить по ним сполна. Мой брат намерен устроиться на работу. Сейчас, когда началась война, думаю, сделать это будет не трудно. Если вам будет угодно, он будет отправлять вам деньги с каждой получки.