Ольга Никулина – Подружка (страница 8)
Я снова посмотрела время. Ну вот, еще пять минут прошло. Скорей бы уже началось причастие… Маленькая девочка впереди снова посмотрела с мукой в глазах на учительницу, а потом не выдержала и присела на корточки. Несколько детей, с большим облегчением тоже уселись возле нее. Учительница тут же строго зашипела на них, и дети испуганно встали. Она сердито посмотрела на спровоцировавшую непорядок девочку и грозно погрозила ей пальцем. Девочка заплакала. Бедная… И как она на меня похожа… Я тоже всегда очень мучилась в храме. Мама приучала меня к церковным службам с младенчества, но я так и не привыкла к ним. Мой изнемогающий вид мешал маме молиться, и она, не вынося моего мученического выражения лица, выходила со мной на улицу, и до причастия мы гуляли с ней у храма. А когда я подросла, она стала водить меня в храм только к причастию. И мне это нравилось. В последнее время она часто ходила в храм вообще без меня. И поститься она меня не заставляла, считая, что не должна навязывать никому свои убеждения. Учителя же с нами не церемонились. Им нужно было, чтоб мы красиво и дисциплинировано внимали службе, чтобы мы не мешали молиться другим верующим, и потому грозно следили за порядком и никому не давали никаких поблажек. В храме мы должны были благочестиво стоять и молиться. Но молился ли кто-нибудь из нас? Думаю, что да. Я сама могла молиться, но только недолго. В основном я просила что-нибудь у Бога. Например, чтоб хорошо сдать экзамен, или чтоб не опозориться на соревнованиях, или чтобы не умер выпавший из гнезда птенчик… Я верила, что Бог есть, и часто задумывалась о том, доволен ли Он мною или нет. Самой себе я казалась очень доброй. Я любила кошечек и собачек, жалела стареньких бабушек. Я мечтала, что когда вырасту, то буду подбирать всех несчастных животных, буду лечить их, ухаживать за ними. А еще мне хотелось быть святой, как слепая блаженная Матрона Московская, чтоб помогать всем. Я так и представляла, как сижу я добрая и всезнающая и с любовью исцеляю всех приходящих. В своих мечтах я не была слепой и парализованной. Я была зрячей, ходячей, очень красивой, и приятной для всех.
Перед причастием в храме началось движение, и гимназистов оттеснили влево. Нас всегда причащали отдельно от других прихожан. У нас был свой священник, отец Алексий, духовник нашей гимназии.
Маленькая девочка все еще продолжала плакать, и мне больно было на нее смотреть. Я очень хорошо понимала, что она чувствует сейчас. Ей кажется, что все это непонятное действо никогда не закончится, что она попала в ловушку и еще нескоро освободится от нее. У нее наверняка устали ноги и ей хочется присесть, а еще она голодна…
Сразу три священника в красных одеяниях вышли с чашами, и все верующие закрестились, толкая друг друга локтями з-за тесноты. Еще почти полчаса ушло на то, чтобы причастить всех. В общей толпе я потеряла «свою» девочку, но это дало мне возможность посмотреть на других детей. Все устали, все с нетерпением ждали окончания службы. Интересно, почему мы так мучаемся в храме? Это так бесы нас искушают? Или эти муки для того, чтобы мы, пострадав ради Христа, после смерти попали в рай?
– Христос воскресе! – после причастия воскликнул с амвона священник.
– Воистину воскресе! – радостным хором ответила ему вся церковь.
– Христос воскресе!
– Воистину воскресе!
– Христос воскресе!
– Воистину воскресе!
Сколько раз мы сегодня слышали этот возглас, и хором вот так отвечали? Многократно. И сейчас, напоследок, мы, гимназисты, кричали «Воистину воскресе!» с особенным энтузиазмом, потому что мы выстояли службу, потому что настала свобода, и нас должны были повести в нашу трапезную, где нас ожидало богатое угощение.
«В колледже искусств никого не заставляют часами стоять на службах, – размышляла я, с облегчением выходя на воздух из душного храма. – Там все совсем по-другому».
Мне вспомнилось, как я выскочила из гимнастического зала и сообщила маме, что меня могут взять в балерины.
– В балерины?! – разволновалась мама. – Неужели тебе хочется быть балериной?
– Да! Хочется! – мне показалось, что мама против моего желания и испугалась. Если она не даст мне своего благословения, то я не смогу туда поступить. – А ты не хочешь, чтоб я была балериной?
– Почему? Если тебе так уж хочется… Просто понимаешь, ты ведь вся в меня, а у меня плечи, грудь… – мама опустила глаза на свой пышный бюст. Если у тебя такая же грудь вырастет, то как ты будешь с этим всем… там легкость нужна.
– Да будет у меня легкость! Я ж на диете сидеть буду!
– Это тяжело… А у тебя всегда был хороший аппетит.
– Ну мам! Вдруг у меня и не вырастет никакой груди и с весом будет все в порядке, а я не попробую стать балериной и потом жалеть буду всю жизнь!
– Ну хорошо. Давай попробуем, раз уж ты так настроена, – согласилась мама.
– Ура!!! Ура!!! Я стану балериной!!! – запрыгала я от радости.
И теперь, после утомительной службы, глядя в голубое весеннее небо и слушая радостный перезвон колоколов, я испытывала настоящее чувство облегчения от того, что уйду из православной гимназии, что мне не придется больше стоять на этих длинных службах.
Глава 5
Поступление на хореографическое отделение проходило в два этапа. На первом этапе оценивалась гибкость и физические данные, на втором чувство ритма и артистизм.
По пять человек нас вызывали в балетный зал и там, на полу, мы демонстрировали перед хореографами свои шпагаты, мостики, тянули подъем, выворачивали стопы. Все это проделывали мы в майках и трусах. Оценивали нас те самые две женщины, что приходили в подростковый клуб на гимнастику. Меня удивило, что из всех девочек, отобранных ими тогда, поступать пришли только три, и то одна из них не была отобрана, а пришла сюда самовольно. Это была моя подруга Машка.
– Разве тебя тоже отобрали? – удивилась я, увидев ее в сопровождении матери.
– Неа! Но я тоже хочу в балет! – большая и крупная, она выглядела странно среди худеньких девочек.
Своей очереди на экзамен мы ожидали в обычном классе с партами. Родители сидели здесь же. Наши с Машкой мамы сели вместе за одну парту и в волнении что-то говорили друг другу, а мы носились вместе с другими девочками по классу.
Я совсем не волновалась. Вся обстановка казалась мне праздничной. Мы пришли поступать на балерин, и были уверены, что поступим. Даже Машка была уверена. Она носилась то за мной, то от меня, и я, глядя на ее крупную фигуру, никак не могла представить ее балериной.
В класс зашла какая-то женщина в очках и объявила, что родители должны дать ей ксерокопии своих паспортов, и заполнить несколько бланков. Мама бланки заполнила, а потом выловила меня, уже изрядно потную и красную от бега, и сказала:
– Я отойду ненадолго, до ксерокса добегу! – ее глаза лихорадочно блестели от волнения, как будто это она должна сдавать экзамен, а не я.
– Хорошо, беги! – ловя рукой Машку за бок, сказала я.
– Ты давай тут не очень носись, а то вдруг тебя вызовут, а ты не услышишь!
– Хорошо!
Мама ушла, а мы с Машкой продолжили гоняться, пока нас не позвали на экзамен.
Вместе с еще тремя девочками мы зашли с Машкой в зал, разделить до трусов и маек, а потом по одной выходили вперед и гнулись, и ломались, как от нас требовали. Большая Машка вызвалась первой. Она вышла и начала тянуться в шпагатах, выворачивать ноги. Я смотрела то на ее полные ляжки, то на лица женщин, принимавших экзамен. Та, что постарше, с красными волосами, сделала круглые глаза и выразительно хлопала густо намазанными ресницами. Своим ярким макияжем и сверкающей кофточкой она снова, как и в первый раз напомнила мне попугая. Вторая женщина была настоящая красавица. Было видно, что она уже немолода, но возраст как будто даже красил ее.
Машка делала все очень хорошо. Гнулась, выворачивала ноги – все у нее получалось. Она старалась втягивать живот, выпячивала грудь вперед, но все равно вместо балерины она походила на пивную бочку. Ее ножищи и ручищи казались неприличными в этой обители изящного искусства.
После Машки вышла я. Продемонстрировав с легкостью все, что было нужно, я ушла под одобрительные взгляды хореографов.
– Хорошая девочка, – сказала мне вслед та, что была красавицей, а Попугай благосклонно кивнула и пометила что-то у себя в блокноте.
Мы вернулись в класс как раз в тот момент, когда моя мама, запыхавшаяся и красная, возвращалась с отксерокопированными документами.
– Ну что? Тебя уже смотрели? – бросилась она мне наперерез.
– Да! – беззаботно воскликнула я, уворачиваясь от хватающей меня Машки.
– Ну и как?
– Нормально!
– А что сказали?
– Сказали, что я хорошая девочка!
– Правда?! – в маминых глазах сразу же вместо волнения и беспокойства возникла радость. – Так и сказали?
– Да!
Веселая Машка в этот момент поймала меня и поволокла куда-то вперед, к доске. Какая она сильная!
А мама, проводив меня довольным взглядом, пошла относить документы. Здешняя завуч, проверяя у мамы все заполненные бланки, увидела, что я пришла сюда из православной гимназии, и удивленно воскликнула:
– Это вы из православной гимназии?! Оттуда?! Сюда?! – это было сказано таким тоном, как будто меня из монастыря привели в вертеп.
– Да, – кивнула мама, – а что?
– Да, собственно, ничего… Просто из православной гимназии… Такого у нас еще не было.