Ольга Небелицкая – Соната с речитативом (страница 9)

Ксеня протянула Оксанке бумажный платок и молча ждала, пока поток слез иссякнет.

– Смотри. – Ксеня тщательно подбирала слова. – У него есть руки, ноги, голова.

– У кого? – всхлипнула Оксанка. – У скелета?

– У Ивана Максимовича. Он минут сорок говорил без остановки. Без остановки! – Ксеня покачала головой. Да, ближайшие дни зубрежки будут непростыми. – Я посмотрела, височная кость в учебнике занимает несколько страниц. – Оксанка попыталась взвыть, но Ксеня предупредительно погладила ее по плечу. – Иван Максимович – человек. С руками и ногами. И мозгом. Я слушала, и у меня в голове одновременно появились две мысли: «это невозможно выучить!» и «он же выучил, значит, и мы сможем».

Они смогли.

Ксеня приводила Оксанку к себе домой, они часами корпели над атласом и учебником. Оксанка конспектировала в тетрадь клятые бугорки и трещинки, что-то выделяла разными цветами маркеров. Словом, твердо решила доказать и себе, и Ксене, и преподавателям, что способна вместить невместимое.

– Об орясину осел топорище точит, – начинала Ксеня, и Оксанка подхватывала:

– А факир, выгнав гостей, выть акулой хочет, – и шевелила губами, вспоминая названия двенадцати пар черепно-мозговых нервов, зашифрованные в смешном мнемоническом стихе: ольфакториус, оптикус, окуломоториус…

За зачет по височной кости Ксеня получила пять, Оксанка – четыре, потому что все-таки перепутала пары нервов и забыла какую-то трещинку, но Ольга Николаевна все равно отметила, что Оксанка превзошла саму себя.

Оксанка пыталась таскать Ксеню по музеям.

– Ты же не питерская, – удивлялась она Ксениному равнодушию, – я когда переезжала, список составила, смотри, – она вынимала из-под корсета сложенный листок бумаги, – Эрмитаж, Русский – эти я еще летом обошла, в одном только Эрмитаже можно неделю провести, не вылезая. Но дворцы, – Оксанка мечтательно закатывала глаза, – Меншиковский, Мраморный, Инженерный, неужели не была ни разу? – И, не дожидаясь Ксениного ответа, продолжала: – Я бы жила в Меншиковском, там такие интерьеры, такие будуары!

Ксеня представила себе Оксанку в таком «будуаре».

– А еще пригороды, – воскликнула Оксанка, – ездить не переездить.

Ксеня не переставала удивляться, почему Оксанка, с ее страстью к живописи и дворцам, к архитектуре («Ты только посмотри, это же раннее барокко!» – Оксанка останавливала Ксеню посреди улицы и восхищалась рюшечками на фасаде) оказалась в медицинском университете, и, главное, как она поступила на бюджет.

– Повезло, – беспечно махала рукой Оксанка. – Я в Питер хотела, в какой вуз – все равно. Мама говорила: в Питере жить будешь как в музее, так что в музейный поступать необязательно. Иди в такую профессию, чтоб прокормила. И чтобы замуж выйти. – Оксанка интимно понизила голос: – Я же никому не признаюсь, тебе первой: я скатываю богически.

– Скатываешь? – не поняла Ксеня.

– Ну, списываю. – Оксанка положила одну руку на грудь, а второй приподняла подол пышной юбки. Мелькнула подвязка чулка. – Считается, что на вступительных списать невозможно, да?

– Ну… да. – Ксеня была ошарашена. Списывать на экзамене представлялось не только технически невозможным: ей бы в голову не пришло, что на это вообще можно решиться.

Оксанка торжествующе кивнула:

– Вот пусть и дальше так считается.

Разговор был закончен, но с тех пор у Ксени внутри поселился крошечный червячок. Нет-нет да и царапала ее мысль о том, что Оксанка, которую она привыкла считать поверхностной и непостоянной, способна на обман. Ксеня вспоминала счастливое Оксанкино лицо после зачета по височной кости. Она же может напрячься и выучить!

Мелькала сеточка чулка, рука гладила грудь с почти непристойным кокетством. Ксеня морщилась. Ну и какой врач получится из… такой вот Оксанки?

– А тебе самой замуж хочется? – спросила как-то Ксеня.

Оксанка неожиданно всерьез задумалась.

– Да. И нет. Я хочу богатого. Иногда думаю, что можно и не замуж, а просто – ну, папика. Хочу жить как во дворце, знаешь. С будуаром и балдахином. – Она расхохоталась. – А иногда вдруг по-другому. Просыпаюсь и думаю: хочу, чтобы любовь. Настоящая.

Она помолчала и продолжила без улыбки:

– Я много пробую, много вижу. Много успеваю. Много могу. Но вот пока не знаю, чего хочу на самом деле. Понимаешь?

Ксеня вздохнула. Она не понимала.

Оксанка жила в общежитии неподалеку от университета. Она часто опаздывала, иногда пропускала первые пары, иногда и вовсе не приходила. Причиной прогулов могло быть как похмелье после очередной вечеринки, так и то, что Оксанка с утра отправлялась в музей вместо пар по латыни или истории медицины.

После памятного зачета по височной кости Оксанка стала чаще появляться у Ксени дома, иногда без предупреждения. Она бросала на пол плащ, в другую сторону летела сумочка, куда-то в угол отправлялись туфли, зонтик, если был дождь, и тропической птицей парил в сторону вешалки яркий шелковый платок. Оксанка вплывала в комнату в облаке сладких духов и жаловалась:

– Локтевой и лучезапястный суставы, отработки завтра. Помоги, а?

Оксанка успела побывать у Ксени дома еще до дедовой смерти. Сентябрь стоял теплый, Оксанка провожала Ксеню, и когда они уже сворачивали с Кронверкской на улицу Лизы Чайкиной, они встретили Кульчицкого. Дед то ли прогуливался, то ли шел по своим делам. Он скользнул взглядом по Оксанкиным чулкам в сеточку и по ярко-красным туфлям, похожим на раздвоенные копытца, прижал руку к груди и слегка поклонился. Он сказал, что если девочки хотят устроить чаепитие, то могут идти домой, не опасаясь ему помешать: он вернется часа через два-три.

Так и сказал, устроить чаепитие, веселилась Оксанка, когда они уже поднимались по лестнице. Может, нам еще чайную церемонию провести? Какой он у тебя… чудной.

Ксеня не успела предупредить подругу о соседке. Страшила выскочила на лестничную клетку и после секундной паузы разразилась громкими криками. Ксеня молча прошла мимо, но Оксанка тряхнула черными косами и ответила тирадой, самыми цензурными и понятными словами в которой были «не в свое дело», «быстро пасть закрыла».

– Мне тут еще жить, – укоризненно заметила Ксеня, когда они наконец захлопнули дверь изнутри.

Оксанка пожала плечами.

Кажется, Кульчицкому Оксанка не понравилась.

За ужином он осторожно посоветовал Ксене приглядывать за подругой. Ксеня не поняла, что он имеет в виду, но почувствовала, как внутри все напряглось и вот-вот снова зазвенит стальная струна.

Струна напрягалась всякий раз, когда мать вмешивалась в ее дела. Мать рубила сплеча. Она могла без спросу порыться в Ксениной одежде и выкинуть «это тебе не по возрасту» яркие варежки или «слишком мальчишескую» рубашку. Струна окончательно порвалась во время РАЗГОВОРА, и Ксене до сих пор казалось, как будто у нее внутри болтаются два оборванных конца стального троса.

После слов Кульчицкого время будто совершило кувырок назад, и Ксеня почувствовала себя маленькой девочкой перед мамой, но дед не стал развивать тему. Он макнул горбушку ржаного хлеба в подливу, придерживая ее ножом, спокойно доел жаркое, встал и поставил на плиту джезву. Ни слова больше не было сказано об Оксанке. Дед дал Ксене понять, что всецело доверяет ее собственным решениям относительно выбора друзей.

Он ведь тогда еще что-то говорил, в сентябре…

Бенцион Владимирович отпил кофе, аккуратно поставил чашку на стол и провел указательным пальцем по золоченому краю.

– Видишь ли, Ксенечка, – наконец произнес дед. – Сейчас важно найти людей, которым ты сможешь доверять.

Ну вот, опять. Неужели все-таки заведет песню про «не приводи сюда больше эту шалаву»? Нет, так могла бы сказать мать. Дед не скажет.

Ксеня оказалась права. Дед сказал другое.

– Оксана хорошая девушка. – Он поднял на Ксеню усталые глаза. – Я надеюсь, ты найдешь хороших друзей. Наступают времена, когда будет трудно верить не только другим, но и себе. Мои слова сейчас тебе кажется странными, но потом ты поймешь. Важно пока ни при каких обстоятельствах не подходить, – он кивнул в сторону запретной комнаты, – ну, ты поняла. Когда придет время, я тебе все покажу. И научу, что делать. И если тебя будут окружать дорогие тебе люди… их тоже научу.

Научит делать – что?

Ксеня открыла глаза.

Она вспомнила тот разговор так отчетливо, услышала дедовы слова и увидела его самого так, будто он сидел напротив. Он подпер подбородок ладонью и покачивал чашку, отпивая напиток маленькими глотками. Когда на дне чашки не осталось ничего, кроме гущи, дед еще какое-то время вглядывался в кофейную черноту, будто искал ответы на важные вопросы.

В первый и единственный раз, когда Ксеня зашла в запретную комнату, она ничего толком не разглядела. Она была ошарашена сначала известием о дедовой смерти, потом – Сашкиной игрой на рояле. Ну да, она запомнила шкаф, вешалку с вещами, какие-то коробки. Больше месяца прошло со дня дедовой смерти, а Ксеня вела себя так, будто его запрет по-прежнему действовал. Даже ключ от комнаты она положила обратно в дедов комод.

Рано или поздно ей придется привести в порядок квартиру, которую она унаследовала. Ксеня уже прибралась в кухне: выкинула пустые коробки и банки, перебрала крупы в шкафах. Она всплакнула, когда проверяя исправность механизма раскладного кресла, обнаружила внутри запасы кофе. Четыре пачки шведского кофе самой темной обжарки.