Ольга Небелицкая – Соната с речитативом (страница 11)
Ксеня открыла одну из тетрадок. Странички были расчерчены в таблицы. В столбцах слева были цифры, видимо, даты. Самым ранним годом в таблице значился 1838-й. Справа Ксеня разобрала названия. Кенигсбергская обсерватория. Ленинград. В скобках «Пулково, ГАО РАН». Ниже – «Зеленчукская, САО» и много других незнакомых Ксене названий. Города, а в скобках, видимо, названия обсерваторий. В третьем столбце были совсем уж непонятные пометки. Часть цифр и букв еще можно было разобрать. Напротив строчки с Пулковской обсерваторией, например, было четко написано, да еще и жирно обведено слово «достоверно!». Такое же «достоверно» виднелось напротив строки «Зеленчукская, САО РАН, РАТАН-600».
Ксеня вздохнула, закрыла тетрадку и положила ее на вершину стопки.
В первые дни после дедовой смерти она ждала звонков от его коллег. На похоронах к ней кто-то подходил, выражал соболезнования. Дед был замкнут, и за полгода она ни разу не видела у него гостей и даже не слышала его телефонных разговоров, но ведь он столько лет проработал в обсерватории – неужели его записи, журналы и книги не представляют для коллег никакой ценности?
Ксеня прижала руки к щекам. Щеки горели. Она прожила с дедом полгода под одной крышей, делила с ним еду, обсуждала бытовые вопросы, но так и не узнала, что из себя представлял он сам – Кульчицкий Бенцион Владимирович. Сначала она не собиралась оставаться в этой квартире, потом с головой ушла в подготовку к экзаменам, наступило лето… практика, август.
Ксеня сидела на дедовой кровати и смотрела вперед невидящим взглядом. Чем она занималась летом? Она работала на кафедре, читала книги и бродила по городу, чтобы хоть немного освоиться до начала учебы. А когда наступил сентябрь, ей точно стало не до разговоров с дедом: урвать бы хоть крупицы сна между работой и бесконечной зубрежкой анатомических терминов.
Ксеня даже в родном городе почти все время проводила в одиночестве. Полина – другое дело. Ее бесчисленные подружки сновали туда-сюда, шептались и постоянно чем-то занимались: кроили наряды, взбивали крем для тортов, плели браслеты, пели песни под гитару. Полине непременно надо было окружить себя как можно большим количеством народу.
Ксеня брала Грымзу и уходила к озеру. Или к порту. Она слушала гул ветра, корабельные гудки, грохот металла, треск ломающегося льда или шорох листвы и мха под ногами.
Она прожила полгода с дедом, не обращая на него внимания. А он все ждал, пока она оттает.
Да, сестрица на ее месте провела бы эти полгода с Кульчицким иначе.
Ксеня отняла ладони от лица и снова посмотрела на стопки тетрадок и журналов.
Если бы вместо нее к деду приехала Полина, день на третий в квартире уже собрались бы дедовы академики – сухие нафталиновые старики с залысинами. Ксеня представила, как сестрица поет романсы академикам, как щеки их розовеют, как Кульчицкий хлопает сухими ладонями и горделиво посверкивает глазами. Полина бы наверняка прошла по квартире рюшево-бархатным вихрем: повсюду бы возникли ее коробки с обувью и платья, полочка в ванной рухнула бы под тяжестью пузырьков и флакончиков. На похоронах Полина бы сама перезнакомилась со всеми, обзвонила бы дедовых коллег, собрала их на пышные поминки, раздала бы желающим дедовы книги и записи.
Ксеня смахнула злую слезу и положила ладонь на стопку тетрадей.
Полина бы никогда не поехала к Кульчицкому, потому что по праву крови он только Ксенин дед. Ни мать, ни сестра не имеют к нему отношения. Да, она ворвалась в жизнь незнакомого деда, но так и не успела с ним сблизиться. Она врала сама себе: якобы не хотела ему мешать, а на деле боялась узнать его получше. Теперь ничего не изменить. Дед не оживет, время назад не отмотать.
Единственное, что Ксеня может для него сделать, – разобрать его вещи и сохранить о нем память.
Дед все время что-то недоговаривал.
Ксеня ловила на себе его изучающий взгляд, будто он что-то взвешивал и не решался с ней заговорить. Все, что у нее осталось, – невнятные намеки. Дед обещал показать ей запретную комнату.
«Наступят странные времена, – вспомнила Ксеня, – и придется делать странные вещи».
Ксеня ожесточенно потерла щеки. Что толку сидеть и жалеть себя, сгорая от стыда?
Она открыла верхний ящик комода. Изящный ключ с узорчатой головкой лежал на месте. Ксеня протянула к нему руку, и в голове зазвучали строгие и скорбные аккорды. Сашка назвал эту музыку – адажио.
Ксеня отдернула руку и с силой захлопнула ящик. Помедлила. Опять раскрыла ящик и уставилась на ключ. Это же так просто: ощутить пальцами холодный металл, дойти до двери, повернуть ключ и зайти внутрь. Разобрать наконец дедовы коробки, оставить дверь открытой.
Может быть, все-таки объявится кто-то из дедовых коллег, кому она отдаст коробки и книги? Она бы с радостью спихнула с себя необходимость разбирать наследство, в котором она ничего не смыслит.
Но дед же не зря держал комнату запертой. Кому довериться?
Только один человек кроме нее и деда заходил в странную светлую комнату с роялем.
Ксеня вспомнила Сашкины быстрые пальцы на черно-белых клавишах. Его стопу, вдавливающую педаль в пол. Ксеня шумно вздохнула и еще раз – последний – захлопнула ящик так, что стол вздрогнул, а стекла в шкафу задребезжали.
Она не может.
Не сегодня.
Глава 6
А мы летим как звездочки
В утро смерти Ксениного деда Сашка оказался на углу улицы Лизы Чайкиной и Кронверкского проспекта случайно.
Ставили Хармса.
До премьеры оставалось несколько дней. Выготский рвал и метал, диалоги были сыроваты, с парой сцен творилась невнятица.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.