Ольга Небелицкая – Соната с речитативом (страница 2)
Человек-фонарь пошевелился впервые за все время разговора. Он переступил с ноги на ногу, и тень на секунду сдвинулась. Андрей увидел лицо собеседника. На нем было жадное любопытство и… жалость?
– Я впервые вижу такое упрямство, – признал человек с пистолетом. – Вы понимаете, что подписали себе смертный приговор? Вместо свадьбы, вместо нормальной жизни и работы… ну, насколько может быть нормальной жизнь в этой дыре.
Андрей стиснул зубы. Что он может сделать? Наклониться вбок и попробовать выбить пистолет из руки противника? Без шансов: громила с фонарем совсем рядом, и он наверняка тоже вооружен. Сделать вид, что он согласен заткнуться, чтобы… чтобы остаться в живых, остаться с Леной, смотреть, как растет ее живот, как рождается на свет новый человек? Но он не замолчит. А если он продолжит искать тех, кто его подставил, – а он продолжит, – то и Лена, и ребенок окажутся в опасности.
Андрей снова взглянул на небо.
Отец тоже считает, что я всех предал, подумал он. Он вспомнил пристальный – горький – взгляд отца. Если бы я мог подать ему знак, если бы я мог рассказать, как все было на самом деле. Но нас разлучили почти сразу, меня отвезли на допрос, ему, видимо, велели заткнуться и не вступать в контакт. А как же… вещи? Андрей нахмурился. Какие вещи? Казалось, его мозг отчаянно пытается мыслить самостоятельно, подсовывает ему какие-то образы. Ищет решения. Отец, я тебя не виню. Но я не делал того, что мне приписывают.
Если бы можно было послать отцу весточку.
Если бы было можно.
Рука с пистолетом замерла. Андрей зажмурился. Сейчас. Раздастся грохот выстрела – или он просто почувствует удар?
Удар он почувствовал, но совсем не тот, что ожидал. Кто-то с силой толкнул его в плечо, Андрей покачнулся, и, пытаясь восстановить равновесие, сделал шаг влево. Этот шаг оказался фатальным: нога соскользнула с каменистого обрыва. Он снова покачнулся – теперь вперед, чтобы устоять на ногах. Пальцы загребали воздух, казалось, еще немного – и он ухватится за какой-нибудь куст, но новый удар, сильнее первого, заставил его тело выгнуться дугой, и Андрей окончательно потерял почву под ногами.
Он полетел – спиной вниз. Небо над ним полыхало зеленым.
Почему-то Андрей вспомнил, как в детстве смотрел репортаж о возвращении Гагарина после знаменитого полета, вспомнил улыбку человека, который побывал в Космосе.
«Гагарин летал – бога не видел», – эту фразу повторяли все кому не лень. Рассказывали, что какие-то бабушки поехали к космонавту после его знаменитого полета – допытываться, как Бог, значит, допустил его… туда. На небеса. Какой – Он.
Гагарин бабушек разочаровал.
Но Андрею в знаменитой улыбке почудилось лукавство.
Он и сейчас думал об этом: думал, пока падал – взлетал, – а над ним полыхало небо.
Андрей не признавался никому, даже себе, в том, что считал Гагарина в сговоре с Богом.
Возможно, все же тот увидел, почувствовал что-то. Не мог не почувствовать.
Совсем скоро и я это узнаю, подумал Андрей. Есть Бог или нет Бога.
Какой Он?
О чем Его просить?
Защити… Лену. И нашу дочь. Почему – дочь? Откуда он знает, что у него будет дочь?
Защити, снова подумал он, отца, Лену, дочь.
Скажи отцу, что я не виноват.
По небу пронеслась падающая звезда – прямо поверх зеленого мазка полярного сияния. Вспышка. Желание. Пусть у отца появится кто-то близкий рядом.
У меня слишком много желаний, успел подумать Андрей. Хватит ли мне звезд?
Я ведь тоже лечу, но не вверх, а вниз, впрочем, когда под ногами нет опоры, можно представить, что я, как Гагарин, совершаю полет в Космос.
Поехали.
Соната с речитативом
Есть одно странное противоречие: в своем отношении к космосу человечество демонстрирует удивительную наивность. На Земле, вступая на новый континент, люди не задумываясь уничтожали существующие там цивилизации при помощи войн или болезней. А обращая свой взгляд к звездам, мы впадаем в сентиментальность и верим, что если там где-то есть разумные существа, то их цивилизации живут, руководствуясь универсальными, благородными, нравственными законами. Мы почему-то полагаем, что ценить и лелеять иные формы жизни – это нечто само собой разумеющееся, часть всеобщего кодекса поведения.
Я полагаю, что следует вести себя противоположным образом. Надо обратить доброжелательность, которую мы выказываем звездам, на собратьев по расе здесь, на Земле, выстраивать доверие и понимание между разными народами и цивилизациями, составляющими человечество. Но в отношении космического пространства за пределами Солнечной системы следует быть постоянно настороже, быть готовыми к тому, что у Иных будут самые злостные намерения. Для такой хрупкой цивилизации, как наша, это наиболее ответственный путь.
Лю Цысинь. Задача трех тел
Глава 1
Адажио
Утро не задалось.
Ксеню разбудил Парсек – слишком рано. Кот выгибал спину, утробно жаловался то ли на несварение, то ли на дискомфорт иной природы: как бы то ни было, спать Ксеня дальше не смогла. Она заглянула в пустую коробку и вспомнила, что собиралась купить упаковку прежнего корма: очевидно, «улучшенный» вариант коту не подходит. Взглянула на часы. Шесть тридцать. Круглосуточная ветеринарная аптека на углу, должно быть, открыта, – для категории граждан с привилегиями, но комендантский час… и дед еще спит.
Ксеня протерла глаза и погладила кота:
– Подожди немного, хорошо? Через полчаса я смогу выйти… – Ксеня не договорила. Парсек заскулил по-человечески жалобно, будто умоляя скорее раздобыть еды. Иначе. Случится. Непоправимое. Ксеня – как была, в пижаме – с раздражением накинула кофту с капюшоном, всунула ноги в ботинки, набросила куртку.
– Ладно. Авось за десять минут обернусь.
Она приоткрыла входную дверь. Тихо. Конечно, тихо: кому в голову придет нарушать комендантский час? Камеры в подъезде пока не установили, хотя поговаривали и об этом – в рамках обеспечения полной безопасности населения в условиях межпланетного конфликта, – и Ксеня не знала, как именно ее могут засечь за нарушением режима. И что за этим последует. Штраф?
Ксеня выбежала из дома, быстрым шагом дошла до угла и приоткрыла тяжелую стеклянную дверь аптеки. Дремавший у входа охранник встрепенулся и посмотрел на часы. Лицо его будто примеряло разные выражения: от растерянности до строгой несговорчивости. Ксеня воспользовалась его замешательством:
– На секунду. Я из соседнего дома… там… кот. Ему нужен спецкорм. – Она помахала в воздухе справкой, которую получила пару недель назад на санстанции, когда Парсека ставили на учет. – Энтероколит, – добавила она для убедительности, хотя как такового диагноза ей не озвучивали.
Охранник секунду помедлил и сделал почти незаметный жест рукой: живей, мол.
– Скоро турникеты поставят, без личного пропуска не войдете.
Ксеня благодарно кивнула, подлетела к окошечку кассы и спустя две минуты уже выбегала обратно на улицу, сжимая в запотевшей руке пакет с кормом. Двадцать метров… десять… на улице никого. Хорошо, что камер пока нет. Еще не рассвело, фонари горели тускло, будто нехотя. Ветер гнал по асфальту листья и сухие ветки.
Похоже, собирался дождь.
Ксеня перевела дух. Она поднялась по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Зашла в квартиру и сразу встретилась с тяжелым взглядом деда.
Дед стоял в прихожей, уже готовый к утренней пробежке: в синем костюме, с поясным кошельком, он держал почти у самых глаз руку с часами и следил взглядом за стрелкой: дед был педант и комендантский час не нарушал ни на минуту. Ксеня виновато шмыгнула носом и показала деду пакет с кормом. Дед всплеснул руками:
– Ксенечка, как же так! Еще же нет семи…
Парсек подал голос, и Ксеня отмахнулась от деда, на ходу скидывая куртку. Обошлось – и ладно. Сердце колотилось быстрее обычного, прилив адреналина взбодрил ее сильнее утреннего кофе. Сейчас она покормит кота и наконец выдохнет.
Дед вздохнул и перевел взгляд на руку с часами. Семь. Можно бежать. Он проверил шнурки на кроссовках, потуже затянул ремень поясного кошелька и вышел. Ксеня на кухне, выкладывая корм в миску, слышала, как хлопнула входная дверь.
Спустя десять минут она уже сидела в кресле и пила кофе.
Странное чувство накатило на нее в тот момент: как будто время приостановилось и задержало дыхание. Как будто что-то вот-вот случится. Что-то нехорошее.
На кухне потемнело.
По утрам свет умудрялся проникнуть в окно, хотя ему для этого требовалось обойти мыслимые и немыслимые законы физики. Свет падал на круглый деревянный стол, инспектировал потертую поверхность с наброшенной на край вишневой скатертью, выхватывал две кошачьи миски в углу. Свет убеждался в отсутствии на плите пятен кофе и в том, что огромная медная джезва висит на своем месте. Он неодобрительно скользил по закрытой дверце шкафа, где – будто он догадывался – рядом с молотым кофе стояла банка растворимого. Инспекция раковины показывала, что чашки и тарелки вымыты и стоят на своих местах. Тогда свет, успокоенный, ложился на колючие побеги алоэ на подоконнике.
Но в это утро небо за окном хмурилось, света в кухне становилось меньше и меньше.
Ксеня подняла взгляд к циферблату часов, и в этот момент в окно ударили первые капли. Резко, нервно, будто кто-то снаружи бросил в стекло горсть мелких камешков.